Содержание | Книги | Боцман, или история жизни рыси. Камиль Зиганшин. Таежная повесть


Камиль Зиганшин



БОЦМАН, ИЛИ ИСТОРИЯ ЖИЗНИ РЫСИ


Часть вторая

Прошло три года. Все это время обладатель поседевших бакенбардов жил угрюмым отшельником. Впрочем, если бы он и пожелал обзавестись подругой, то не смог бы сделать этого по той простой причине, что все его со-племенницы за это время были либо застрелены, либо отравлены, либо отловлены. Более того, Боцман остался вообще одним-единственным представителем своего вида в этом совсем недавно богатом рысями крае.

От собак и охотников совсем не стало житья. Тайга, казалось, была пронизана смертью. Одинокий, огромный кот сделался желанной добычей всех окрестных промысловиков.

Их профессиональное честолюбие будоражили легенды о подвигах знаменитого кота, о его дьявольской хитрости и изворотливости. И, надо сказать, эта репутация была вполне заслуженной: частые стычки с охотниками за долгую жизнь многому научили Боцмана.

Но более всего стремление добыть исполинского кота подогревалось тем, что рысьи шкуры вошли в моду и цена на них невероятно подскочила.

А красивый окрас и размеры шубы Боцмана в любом случае сулили немалые барыши. Тем более, что вездесущие скупщики, забираясь в самые отдаленные деревушки, заранее назначали баснословное вознаграждение.

К тому же любому охотнику лестно было заиметь и череп Боцмана. Величина отпечатков лап кота давала уверенность в получении за такой череп не только очередной золотой медали на выставке охотничьих трофеев, но и побитие всех прежних рекордов.

Боцману, конечно, было невдомек, обладателем каких опасных достоинств он являлся, но то, что люди настойчиво добиваются его смерти, для него было совершенно очевидно. Их жестокая воля неотступно преследовала его, и кот повсюду ощущал это недоброе упрямое желание зверобоев.

Постоянное напряжение развило в нем наблюдательность до совершенства, а великолепная память помогала не повторять ошибок. И пока ему удавалось оставлять с носом самых бывалых охотников.

Временами на Боцмана накатывала тоска по обществу себе подобных. Она нарастала, терзала сердце. И тогда кот, дабы заглушить муки одиночества, принимался вопить так, что обитатели окрестных гнезд и нор цепенели от ужаса.

Очередной сезон близился к завершению, но никто из зверобоев так и не смог вынуть из котомки и развернуть перед скупщиком роскошную шубу Боцмана.

С приходом весны вместе со снегом таяли и надежды на знатную добычу. А тут еще в марте случилась невиданная, затяжная оттепель. Надулись нежные пуховички на прибрежных ивах. Вода в реке поднялась. Ледяная броня разошлась в трещинах и стала белой, пористой, как сахар. Похоже было, что лед тронется намного раньше срока.

В эти дни из самого центра прибыл лихой скупщик и назначил за шкуру рыси такую цену, что все аж присвистнули. Наиболее азартные и охочие до денег и обещанной выпивки зверобои решили объединиться и провести облаву артельно. Тому, кто добудет кота, половину цены, а остальное поровну на всех участников.

Обговорив, кто и где в последний раз видел следы рыси, определили район поисков, а в тайге, на третий день, по свежим отпечаткам сузили его до одной горы с плоской вершиной.

Эта лесистая столообразная гора с крутыми откосами тянулась перпендикулярно к реке и обрывалась в нее высокой неприступной стеной.

Разбившись на пять групп, зверобои охватили гору вытянутым полукругом и, пересидев ночь в укромных ложбинах, поутру, в назначенный час, стали подниматься по заквашенному влагой снегу.

Боцман отдыхал в потаенном месте на небольшом возвышении, когда дремотную тишину глухолесья нарушили сначала гортанные крики ворон, а затем внезапно возникший сплошной треск. Зародившись на краю плоской вершины, он быстро перемещался к месту лёжки. Чуткое ухо уловило сквозь него отдаленный лай опостылевших собак. Кот встрепенулся. Вскоре мимо пронеслось стадо лосей. Лай приближался. Боцман тяжко вздохнул. За долгую зиму в нем успела накопиться усталость от этих вечных бегов, от настырных гонителей. Эх, быстрее бы сошел снег! Тогда на несколько месяцев придет долгожданный покой, но сейчас надо было подумать о том, как дожить до этих перемен. И он, без лишней суеты и паники, размашисто побежал на противоположный склон.

Бежал кот спокойно, так как был уверен, что собакам по тяжелому рыхлому снегу не настичь его, но, приближаясь к цели, он услышал встречный лай. Боцман развернулся и побежал по косой, с намерением найти открытый проход у дальней оконечности горы. Однако, и там, еще не добравшись до нее, он заметил мельтешивших в просветах леса собак и охотников.

Кот в смятении остановился. Один далеко вырвавшийся вперед охотник находился на расстоянии чуть более ста метров. Его тренированный глаз засек притаившуюся в кустах рысь, и зверобой вскинул громовую палку. Боцман сразу признал стрелка - это был Рыжебородый. Быстрее прочь!

К отступлению оставался единственный путь - река, но как спуститься к ней по отвесной стене? В это время вокруг прожужжал целый рой мелких ос. Две из них впились в тело, а третья пробила левое ухо. Стреляй зверобой пулей - не сдобровать бы нашему коту, но Жила, не отличаясь меткостью, предпочитал бить снопом картечи. Однако в этот раз расстояние было слишком велико для убойного выстрела. Хотя две картечины и вошли в зад, они застряли в мякоти, не причинив большого вреда.

Боцман отпрыгнул за ствол дерева. Что делать? Набатный лай и выстрелы приближались. Сейчас кольцо сомкнется и тогда...

Кот рванул изо всех сил к реке - к своей последней надежде.

Большинство собак преследовало изрядно осточертевшего им кота уже по-зрячему. Они жаждали загнать его в конце концов на дерево и отлаять от души, как обычную деревенскую кошку, а когда подойдет хозяин с ружьем и продырявит усатую морду, куснуть хоть разок крапчатый бок.

До отвесного берега Боцману оставалось всего метров двести, когда не только сзади, но и слева, и справа стали выкатываться пестрыми комьями собаки с крутыми серпами хвостов. Увидев уходящую к реке рысь, они ринулись на перехват.

Боцман растерянно остановился - его лишали последнего шанса на спасение. Тайгу заливал лай сомкнувших кольцо собак. За их спинами громыхали выстрелы и слышались возгласы людей. Все, не уйти! Обложили намертво. Кот увидел свою смерть так близко и ясно, что шерсть на загривке поднялась дыбом, но сдаваться было не в его правилах.

Выбирая удобную для боя позицию, он вскочил было на макушку протаявшего из под снега выворотня, лежащего у края глубокого провала, как вдруг, еще не понимая смысла своего безрассудства, неожиданно скатился, обдираясь о сучья стволов, нагроможденных на крутых скатах, вниз к устью огромной воронки.

Лайки, порывисто дыша, обступили край провала и злорадно облаивали запертую в ловушке рысь.

Подбежавшие зверобои открыли стрельбу по светлым пятнам на дне провала, пока кто-то не образумил:

- Всю шкуру так продырявим. Если жив еще, а так никуда не денется.

Эти слова прозвучали сигналом. Все расслабились. Азарт спал. Охотники вдруг почувствовали, как устали и проголодались за эти дни.

- Чаю бы попить - во рту пересохло, мочи нет, - предложил заросший щетиной Глеб.

- Да что чай?! Кота надо брать!

- Вот уж не скажи. Чай вещь стоящая. Чай он живость дает. Подойдешь, бывало, с поклажей к горе, посмотришь - ни в жисть не одолеть. Костерок наладишь, крепкого запашистого заваришь, выпьешь кружку и взберешься на одном дыхании до самой верхотуры, - убедительно возразил пожилой охотник.

- Верно говоришь. Кот никуда теперь не денется. Надо чайком побаловаться, со вчерашнего на сухомятке.

Промысловики быстро развели огонь и, подвесив котелок со снегом, обменивались, как обычно, впечатлениями. Больше всех заливался рыжий Потап:

- Ох и удачно зацепил я его. След сразу закровил. Знать, сильно ослаб - вишь аж в яму свалился, окаянный.

- Сколько промышляю, а такой хитрющей твари не встречал. Ведь столько лет нас дурачил.

- Ну, теперь ему крышка!

- Все же жалко, мужики. Как-то без рыси в тайге не того... Вроде как пресновато. Ну все равно, что щи без капусты или баня без пара.

- Да народятся еще или понавезут откуда, расселят, ежели нужный зверь.

Почаевничав, возбужденные предвкушением знатной добычи, охотники осторожно спустили на веревках по более чистому от валежин северному склону провала Потапа и Глеба.

Достигнув дна воронки, те долго и осторожно лазили по шатающимся угловатым глыбам, заглядывали под них и, наконец, чертыхаясь, выбрались обратно с помощью нетерпеливо поджидавших товарищей наверх.

Ушла, гадина. Под камнями лаз. Из него дует, как из трубы. Где-то другой выход есть, - оправдываясь, бормотал Глеб. Потап же, ни слова не говоря, направился к береговой круче.

Боцман в это время уже добрался по узкому проходу до слабо освещенного каменного грота и в конце горловины увидел реку, подтопленный вешней водой противоположный берег. Внизу в метре от выхода плыли, скрежеща по изодранному прижиму, разнокалиберные льдины.

Все правильно. Кота не обмануло смутно мелькнувшее воспоминание: это был тот самый провал, через который он спасся во время наводнения несколько лет назад.

Не теряя времени, рысь наметила подходящую льдину и, когда та проплывала под черным зевом грота, спрыгнула на нее. Льдина упруго качнулась и понеслась по отбойной стремнине.

Но что это за резкий, дробный стук вокруг? Острый осколок льда больно ударил по нижней губе, и тут уже сверху донесся грохот. Боцман оглянулся и увидел на отвесной береговой круче человека с громовой палкой. Рыжебородый! Нигде нет от него спасения!

Не дожидаясь очередного выстрела, кот прыгнул в студеный поток. Вода разошлась двумя искрящимися крыльями брызг. Боцман на несколько секунд погрузился в изумрудную толщу и, вынырнув, поплыл рядом с льдиной.

Рысь еще несколько раз слышала резкие хлопки, булькающий посев по воде, щелчки по льду, но и они вскоре прекратились. Коченея, Боцман вскарабкался обратно на льдину и обернулся. Силуэт охотника мелькнул последний раз и исчез за надвинувшимся отрогом. Река, делая крутой поворот, уже затягивала Боцмана в теснину длинного ущелья, где редких гостей караулил каскад бесноватых порогов.

Долго они глумились над несчастным зверем: швыряли, вертели среди рева тысячи медведей. Оглохший кот распластался на льдине, намертво вцепившись в нее кривыми когтями. Несколько раз льдину окатывали мощные водяные валы. Но видно судьба решила и на этот раз пощадить его.

Наконец, ревучий поток прорезал преграждающий ему путь гранитный кряж и понес льдину более спокойно. Потрепанная спасительница то и дело проносилась вблизи берега, и Боцман не раз уже порывался покинуть хрупкое, ненадежное пристанище, но все недоставало смелости прыгнуть на камни.

Нерешительность чуть не стоила ему жизни.

На одном кривуне вырос многослойный ледовый затор. Оставляя груз, свободная река с глухим рокотом уходила под него, громоздя поверх все новые и новые обломки. Боцмана несло прямо в центр затора. Его льдина от резкого удара дрогнула и, подпираемая сзади другими, раскололась пополам. Еще миг и Боцман навсегда исчез бы в бурной пучине, но он успел запрыгнуть на угловатую подрагивающую плотину и, не задерживаясь, проскакал по подрагивающим льдинам на берег.

На земле он зябко отряхнулся. Шатаясь от усталости, поднялся на мысок и повалился на подсохнувший пятачок земли. «Неужели несчастья этого сумасшедшего дня остались позади, и теперь можно спокойно полежать?!»

Боцману стоило бы наверное завопить что есть мочи, дабы известить тайгу о своем невероятном спасении, но бедный кот не то что вопля, даже стона не в состоянии был издать.

Ноющая боль в задней части тела напомнила о метком выстреле Рыжебородого. Вылизав зад, Боцман обнаружил две ранки. «Ничего, бегать можно, а к боли притерплюсь».

Примерно так оценил свое положение несокрушимый кот.

Опасаясь преследования, Боцман отступил в каменные дебри высоких гольцов. Здесь еще властвовали морозы и чахлые деревья по утру наряжались в густые шубы искристого куржака.

Ни зайцы, ни косули не обитали в этих суровых местах. Боцман питался одними белыми куропатками. Но они, непуганые и доверчивые, с каждым днем становились все осторожней, и кот вскоре был вынужден откочевать в средний пояс гор.

Раны не заживали, а наоборот воспалились до такой степени, что задние ноги отказывались служить. Боцман с каждым днем хирел. Все свои несчастья искалеченный кот связывал с человеком и его паскудными прислужниками-собаками. Когда он вспоминал о них, в нем разгоралась жажда мести. Это по их милости он сейчас голодал и не мог промышлять добычу как прежде. У него из-под носа то и дело выпархивала боровая птица, уходили с лёжки зайцы, косули. Получалось, что повсюду бегает, летает желанная, но недоступная теперь дичь. Боцман забыл радости настоящей охоты. От плохой и скудной пищи стал похож на большую облезлую паршивую кошку. Ребра от худобы выпирали, словно согнутые весенним паводком ивовые прутья. Угловатый таз и острые лопатки горбами торчали из-под вытершейся шкуры. Молодецкие бакенбарды совсем обвисли и имели вид пожухлой травы. Пустой желудок разрывали болезненные спазмы.

Чувство голода временами было столь острым и нестерпимым, что Боцман принимался глодать кору и откусывать, словно заяц, верхушки веточек. Но не такая пища нужна была ему. Организм жаждал сочного кровяного мяса.

Иссохший, похожий на мумию, Боцман тем не менее и тут приспособился. Смирив гордыню, он стал неотступно следовать на безопасном расстоянии за добычливой стаей волков и перебивался ее скудными объедками.

Непредсказуемая погода преподнесла в разгар весны очередной сюрприз. Нежданно-негаданно воротилась зима. Сутки, не переставая, валил снег, задул северный ветер. Потом ударили такие морозы, что затрещали деревья.

Продрогший Боцман лежал у дочиста обглоданных остатков сохатого и, по-стариковски вздыхая, выискивал, откуда бы выковырнуть еще хоть ниточку мяса, как вдруг километрах в двух послышался короткий охотничий клич волчьей братии.

Переждав несколько часов, кот поковылял туда, уверенный, что охота стаи увенчалась успехом. Так оно и было, но кот ошибся в выборе маршрута и столкнулся нос к носу с самой стаей.

Волки давно обратили внимание на то, что за ними ходит рысь, и если при неудачной охоте возвращались к недоеденной добыче, то вокруг всегда находили круглые отпечатки рысьих лап.

Серых, испытывавших к кошачьему племени особую неприязнь, раздражала еще и назойливость побирушки. И вот представился удобный момент проучить воришку.

Пригнув головы, они молча взяли Боцмана в кольцо. Вожак остановил стаю и впился немигающим взглядом в зрачки рыси. Боцман не отвернулся, выдержал чугунный взгляд-натиск, чем еще сильнее озлобил матерого, и тот ринулся в атаку.

Боцман попытался прорвать кольцо, но вожак достал его и резанул клыками прямо по ранам. У кота от адской боли потемнело в глазах. Он опрокинулся на спину и приготовился потрошить острыми, как бритвы, когтями тугие животы объевшихся волков, но те, благоразумно отпрянули.

Страх смерти вернул коту силы. Неожиданно для стаи он перемахнул через разящие смрадным запахом пасти и пустился наутек. Но слабость тут же дала о себе знать: серые быстро настигли его и сбили с ног. Переплетясь в разлапистый ком, они скатились в ложбину.

Высоко набившийся свежий снег лежал там пухлой, воздушной периной. Волки погрузились в ее толщу по самое брюхо и стали совершенно беспомощными. Боцман же на своих широких, мохнатых лапах-снегоступах не проваливался и по колено. Воспользовавшись этим преимуществом, он поспешно выбрался из ложбины и покинул территорию стаи.

Рано начавшаяся, но затянувшаяся весна наконец-то вступила в свои права. Снег второй раз за эту весну сползал с южных склонов прямо на глазах. Вновь вспенились, загремели, притихшие было речки. В каждом, даже самом крохотном распадке, залопотали ручейки, проклюнулась и резко пошла в рост трава.

Больной кот безошибочно находил на склонах сопок и берегах ручьев растения, изгоняющие хворь. Поедая их, он стал поправляться и набираться сил. Зарубцевавшиеся раны, правда, еще беспокоили, но уже не пульсирующей острой болью, а непродолжительными ноющими приступами.

Боцман опять охотился, не зная промаха. Точность прыжков и сила челюстей не оставляли намеченной жертве надежд на спасение. Озлобленность угасала. Совсем недавно каждая его клетка требовала мщения за перенесенные страдания и несчастья. Теперь это чувство вытеснялось наслаждением от возвращающихся сил, от сопричастности ко всеобщему ликованию расцветавшего в лучах щедрого солнца таежного мира. Тем более, что настала та благодатная пора, когда людской запах надолго выветривается из леса. Кот без опаски спустился с гор и поселился в долине Главной реки, где еще водились косули, да и зайцев здесь было заметно больше.

Конец весны и лето выдались засушливые. За две полные луны с раскаленных добела небес не упало ни единой капли. Опаленные листья безжизненно сворачивались и, сухо шелестя, облетали. Хлябистые болотины превратились в крошащиеся пустоши. Илистые речные заводи обнажились до дна и покрылись обжигающей коркой, изрезанной сеткой глубоких трещин. Горные ручьи иссякли. Их русла теперь напоминали неровно вымощенные желто-коричневыми валунами дороги с вялой струйкой, сиротливо соединяющей блюдца теплой воды.

От зноя Боцман находил спасение в узком каменном развале, на дно которого солнце не заглядывало даже в полдень. Однажды он отдыхал на полюбившейся шершавой плите. Вдруг в отдалении возник шум. Кто-то, грузно перепрыгивая через преграды, бежал от реки в его сторону. Кот насторо-жился.

Вот мелькнул смутный силуэт, в струях ветра кот явственно учуял дурманящий запах крови.

Это был лось, раненный на берегу залива геологами, добравшимися и до этой глуши. Пуля «турбинка» разорвала ему легкие. Кровь хлестала из раны на мокрые бока, клокотала в пробитой трахее.

Возбужденный Боцман затрусил по буро-красному следу в предвкушении поживы. Однако сохатый и не думал испускать дух. Он зашел в обмелевшую старицу и, жадно напившись, выбрался на другой берег. Здесь лег было в тени деревьев, но увидев рысь, переплывавшую старицу, встал и тяжело ступая, скрылся в хвойной чаще.

Боцман с досады отрывисто вякнул вдогонку и настырно продолжил преследование. След вывел к скату высокой гряды. Лось попытался с ходу перевалить ее, но, поднявшись до середины, выдохся. Голова, увенчанная еще неокостеневшими лопатами рогов, опускалась все ниже и ниже. Дышал лось с натугой и прерывистым свистом. Быстро густеющая в сухом воздухе кровь забивала легкие. Розовая пена клочьями срывалась с губы. Бык с усилием поднял голову, поглядел мутнеющим взором на Боцмана, словно приглашая скорее прекратить жестокие мучения, и теряя последние силы, уронил ее на грудь и так замер неподвижно в ожидании смерти. Наконец, ноги подломились, таежный исполин рухнул и покатился по круче...

От обильной еды утроба поджарого Боцмана туго растянулась. Обжора медленно заполз под навес из мохнатых еловых лап и, изнемогая от сытости, лежал там до тех пор, пока жажда не погнала его к старице.

Здесь, у самого берега, между подводных валунов чуть шевелилась еще одна обжора - щука. Из ее пасти торчал хвост крупного налима: налим был так велик, что щука сумела заглотить его лишь наполовину.

Боцман приблизился к щуке на расстояние вытянутой лапы, но она, скованная непомерной добычей, так и не смогла даже сдвинуться с места. Кот есть кот и, несмотря на сытость, он не устоял перед соблазном отведать двойного рыбного деликатеса. Потом, утолив жажду, лениво побултыхался в старице. Вода, благодаря родниковой подпитке, была достаточно холодной и хорошо освежила.

В сытом блаженстве он не придал значения тому, что запах дыма, витавший в тайге уже несколько дней, к вечеру заметно погустел. Из-за гор медленно вылезала сизая пелена; она зловеще ширилась и приближалась.

Но не один Боцман был так беспечен. Ведь для многих зверей сушь принесла облегчение уже тем, что избавила от кровососов. Теперь можно было в любое время суток спокойно пастись, либо принимать водные ванны. Благо река широкая, глубокая, и ей не страшен даже такой длительный зной.

А то, что высохли до трещин илистые заводи и болотины, только на пользу - они-то и были главными рассадниками комаров и мошкары.

Беда пришла ночью, когда объевшийся Боцман, изменив кошачьей повадке бродяжничать под луной, крепко спал.

Отблески пока еще скрытого за гребнями гор пожарища заполыхали на черно-багровом небосводе. Дым расползался по долине и быстро заполнял ее пределы ограниченные справа и слева горными отрогами. В зловещих отсветах зарева летели птицы, неслись к реке потоком разномастные, но одинаково перепуганные взъерошенные звери. Сквозь топот множества копыт слышался отдаленный рокот пламени.

Наконец стена слепящего огня одолела последний увал и, как туго наполненный парус, понеслась по долине наискосок от пристанища Боцмана.

Кот, спавший под плотным навесом ветвей ели, почувствовал неладное и открыл глаза. Мимо пронесся черной молнией подпаленный заяц. Высунувшись из-под зеленой кровли, Боцман вмиг сообразил, что и ему надо бежать со всех ног, но только куда? Где спасение?

Огонь, освещая дорогу полыхающими факелами смолистых крон, с треском катился по левому берегу старицы, оставив еловый массив на правой стороне, где находилась рысь, нетронутым.

Горячий ветер обжигающей волной спешил впереди огня, прокаливая для верности деревья и покусывая хвосты замешкавшихся зверей. Те, достигнув реки, без промедления бросались в воду и плыли, сносимые сильным течением, на другой берег. Часть животных, не умеющих плавать, металась по гальке или стояла в мелководье.

Хищники не обращали внимания на свою обычную добычу - общая беда уровняла, примирила всех.

Ветер тем временем сменил направление. Колеблющийся фронт огненного вала, взметая на устрашающую высоту горящие головешки, куски коры, завернул и перекинул через суженье старицы на правую половину елового массива и покатился вдоль подножья гряды прямо на Боцмана. Нашпигованный раскаленными угольками огненный вихрь запустил в ельник жадные щупальца и догнав рысь всепожирающим языком, бесследно слизнул кисточки на ушах и опалил спину. Обезумевший Боцман забрался под обрыв, где наткнулся на барсучью нору и в ужасе забился в самую дальнюю камеру.

Пожар, охватив всю правую сторону долины, рвался теперь уже через реку. Но, на счастье, ни одна раскаленная искра не пережила полета через водяную преграду и не достигла зеленой стены левобережного леса.

Пламя, споткнувшись о широкую ленту воды, злобно затрещало в худосочном ивняке. Быстро таяла, пожирая саму себя, языкастая стена. Вот уже синие сполохи забегали по россыпям углей. Жар, медленно уходя вглубь, накидывал на землю серое покрывало. Река, усыпанная пеплом, подхватила удушливый запах гари и понесла вниз к пенистым шиверам.

Не скоро Боцман высунул морду из горячей норы. Вместо непролазной, спелой тайги перед ним простиралась безжизненная дымящаяся черная пустошь, утыканная уродливыми скелетами деревьев. Ни на земле, ни в небе не было ни единого живого создания. Ветер тоскливо завывал в выеденных огнем стволах. От угольных громад суставчато потрескавшихся осин все еще дышало жаром.

Прокопченный прибрежный ивняк, словно ажурный забор, делил округу на две части: выгоревший до черноты пустынный погост с одной стороны и изумрудную чащу за рекой с другой. Кот неторопясь пошел к берегу, но, несмотря на осторожность, иногда все же наступал на тлеющие изнутри головешки и обжигал подушки лап. Путь к реке стал настоящей пыткой.

Зато переплыв на не тронутый пожаром берег, Боцман забрался в скалы, где наконец смог остудится от жара «взбесившегося солнца».

Дождавшись темноты, кот спустился в распадок и побрел по нему в поисках пропитания. Пройдя вниз шагов двести, он уперся в едва заметную даже вблизи преграду - туго натянутую капроновую сетку. Перегораживая весь распадок, она оставляла узкий проход лишь возле склона.

Боцман надолго замер прислушиваясь и принюхиваясь, а когда решил, что опасности нет, осторожно шмыгнул в открытый проход. Но не успел он сделать и двух шагов, как сбоку громыхнуло, и его оглушил удар по голове. Когда кот очнулся в воздухе витал запах пороховой гари. Опять эти люди! И летом не стало спасения от них. Боцман вскочил и словно ошпаренный сиганул обратно.

Рысь угодила под самострел, поставленный теми же геологами, что смертельно ранили лося. Ее спасло то, что самострел настораживался в расчете на часто проходивших здесь оленей. Поэтому пуля лишь скользнула по затылку, срезав полоску шкуры.

Медленно накапливающаяся усталость от постоянного, назойливого преследования человеком должна была в конце концов вылиться либо в отчаянное сопротивление, либо в поиск недоступной для людей глухомани. Покладистый, уравновешенный Боцман выбрал второй путь и двинулся на северо-восток, в лесные дебри, не тронутые опустошающим пожаром.

Пройдя морщинистое нагорье и перевалив через безжизненную громаду Главного хребта, Боцман начал спускаться по серым сланцевым уступам горной гряды в неведомый доселе край. Кота давно мучила жажда. Наконец он услышал шум падающей воды.

Мощный ключ бугристым фонтаном бил прямо из щели между двумя скальными плитами. Пробежав совсем немного, он растекался по уступу и, срываясь вниз плавленым серебром, летел к основанию следующего уступа в сиянии радужной пыли, медленно разделяясь в воздухе на сверкающие гроздьи.

Налакавшись прозрачной, как слеза, воды, Боцман спустился в обширную впадину, обрамленную зубцами далеких гор, и сразу попал в буйные заросли травы, такие густые и высокие, что они скрыли длинноногого кота целиком. Выбравшись из них, Боцман углубился в тесную, перестойную чащу. Процеженные густыми ветвями узкие пучки солнечных лучей едва освещали проходы между сучкастых стволов елей и пихт, обвешанных седыми, косматыми бородами лишайника.

В этом непроницаемом, насыщенном влагой, несмотря на двухмесячную сушь, лесу царила мертвая тишина. Застоявшийся воздух был насквозь пропитан гнилостными испарениями. На земле повсюду валялись трухлявые стволы, обомшелые сучья. Между ними поблескивали черные оконца затхлой воды.

Чащоба, то и дело расступаясь, открывала непролазные болотины с густой сетью озерков, разделенных мшистыми перемычками. По ним-то Боцман и добирался до очередной лесистой гривы. Подсушенный сверху мох хрупко проминался, и лапы утопали в нем, будто в молодом промороженном снегу.

Кот много часов все шел и шел к неведомой цели, обходя вязкие трясины. Редкий зверь ходил здесь - неверно сделанный шаг сулил стать последним: топь цепко хватала и засасывала неосторожных в свою бездонную вязкую утробу. Если кто и забредал в эти гиблые, бесприютные места, то старался побыстрее выбраться на лесистые гривки и уйти по ним прочь в горы.

Боцман же, упорно придерживаясь выбранного курса, пересекал очередную, несчетную гриву, как вдруг деревья расступились и за широкой марью с тонкоствольным редколесьем открылся массив высоких и непривычно белых скалистых останцев. Под их усеченными вершинами, цепляясь за террасы, зеленели вкрапления леса.

В центре торжественно возвышалась главная и когда-то, должно быть, весьма высокая гора, распавшаяся со временем на несколько близко стоящих столбов причудливой формы.

Боцман пересек марь и обследовал иссеченные временем останцы.

На покатом приступке одного из них он обнаружил покосившееся бревенчатое логово людей, укрытое от посторонних взоров дремавшими на солнцепеке кудрявыми соснами. Плоская земляная крыша уже топорщилась опрятными елочками, запустившими корни в толстые, полуистлевшие плахи перекрытия. В углу над тем местом, где когда-то была печь или очаг, крыша вообще провалилась. Стены обросли мшистым ковром, особенно густым - внизу. Из оконного проема настороженно выглядывала чахлая березка.

Меж бронзовых стволов сосен перед логовом были перекинуты почерневшие от времени жерди. С одной из них свисали на ржавых цепях железки. От ветра они раскачивались и тягуче позванивали. Возле двери белели остатки скелета собаки с полусгнившим ремнем, вокруг шейных позвонков.

Ветер выносил из логова незнакомый запах. Он смущал, тревожил Боцмана, и хотя его разбирало любопытство, что-то подсказало о таящейся в этом запахе угрозе. Постояв немного, Боцман оставил странное становище людей и стал подниматься по лесистому проему между известковых столбов. Он разделял их как бы на две группы. Откуда-то сверху, петляя меж камней, вызванивал ручеек. На деревьях виднелись заплывшие задиры. Кот принял их за медвежьи метки, но это были старые затесы, сделанные топором.

Белые столбы, изъеденные ветрами и дождями, имели многочисленные уступы, карнизы, тесные проходы, которые рыси обожают и всегда лазают по ним с особым удовольствием. И сейчас, запрыгнув на огромный угловатый обломок, Боцман перебрался на узкий карниз, змеей опоясывающий самый внушительный столб-башню. Поднимаясь по нему, он достиг небольшой площадки, покрытой белыми валунами и скудными пучками жесткой травы. Тут же, за скальным выступом, похожим на загнутое крыло, чернел лаз. Войдя, кот оказался в сухой пещере. Ее дно устилали невесть как попавшие сюда листья, мох. Справа возвышался настил из грубо обтесанных стволов с грудой шкур поверх. Слева в нише стояли какие-то черные доски, тускло мерцавшие в полумраке золотистыми и красными мазками. В глубине, за настилом, ощущался запах железа.

Удовлетворив любопытство. Боцман вернулся на свет и, прыгая с уступа на уступ, взобрался на вершину горной цитадели, чтобы оглядеться.

Он находился посреди обширной впадины. Кругом во все стороны простирались поля топких марей, непролазные буреломные крепи, разделенные зеркалами озер. Все это окантовывала цепь синих гор. Далеко на юго-западе осталось поселение ненавистных ему охотников. Битый жизнью Боцман вздохнул свободно, всей грудью - необозримая глушь вселяла покой.

Новое пристанище, надежно защищенное самой природой от людей, было тем, к чему так упорно шел он как бы по подсказке из глубины поколений. Кот удовлетворенно почесал себя когтистой лапой и задремал. Упрямая складка на лбу расправилась, на морде блуждало подобие улыбки.

Несколько дней ушли на обследование новых владений и скоро Боцман убедился, что здесь он не пропадет - дичь была в изобилии.

Кот перестал бродяжничать и все время держался Белых скал. Утолив за время ночной охоты голод, он забирался на неприступные столбы и часами лежал, сладко жмурясь на припеке.

Неумолимое время незаметно отсчитывало: день-ночь, день-ночь... Вот ударили первые заморозки. Трава покрылась осенней желтизной. Полетели, закружились листья-парашютики. Нежно-зеленые облака, окутывавшие немногочисленные здесь лиственницы, порыжели и быстро гасли на ветру.

Осень породила у Боцмана беспокойство: опять приближалась та снежная пора, когда тайга заполняется охотниками, и с утра до вечера гремят выстрелы, надрываются собаки.

Кот опасался, что и бревенчатое логово под скалой недолго будет пустовать. Он не знал, да и не мог знать о том, что покой Белых скал защищают не столько топкие и непролазные дебри - они зимой не преграда, сколько дурная слава, прочно закрепившаяся за этим местом с незапамятных времен.

Людская молва гласила, что в этих скалах обитают злые духи, охраняемые кровожадной стаей волков-оборотней. В награду за верную службу духи заманивают в скалы путников и отдают их на растерзание оборотням. Поэтому даже бывалые охотники остерегались сюда забредать.

Как-то, уже после первого снега, Боцмана, отдыхавшего на скале, разбудил громовой рев. Встревоженный кот подполз к краю площадки. Внизу, у ручейка, выбегавшего из родниковой чаши, он увидел дерущихся медведей, не поделивших, по всей видимости, место под берлогу.

На арену боя, черным пятном выделявшуюся на сияющей белизне снежного покрова, даже сейчас, в самом начале баталии, страшно было взглянуть: земля изрыта, камни выворочены, деревца переломаны и втоптаны в грязное месиво.

Битва была упорной. Исполины сошлись в непримиримой схватке: грозно рявкали, не размыкая могучих объятий, рвали друг друга клыками и когтищами, но, ни один не желал уступить. Наконец, более крупный оттолкнул от себя соперника, и тот распростерся на снегу с разорванным горлом.

Взъерошенный победитель устало сел и, озабоченно склонив окровавленную голову, стал прижимать передними лапами что-то переливчато-блестящее к животу. Боцман не сразу понял смысл этих движений, но, наконец, разглядел, что медведь заправляет в разорванное брюхо вывалившиеся кишки.

Огромный зверь жалобно охал и, пересиливая боль, мужественно повторял страшную процедуру. Потом завалился на бок и весь день лежал так в ожидании смерти. Берлога осталась пустой...

Девятнадцатая для Боцмана зима пересекла границу самой длинной ночи, и настала пора сильных морозов.

За месяцы, проведенные в Белых скалах, кот стал забывать свои прежние страхи и беды и медленно выходил из постоянно напряженного состояния. Ограниченные пределы каменного островка теперь уже не устраивали его, и кот стал спускаться на впадину, забираясь с каждой вылазкой все дальше и дальше. Благо, топи промерзли, а буреломы давно занесло плотным снегом.

Наконец настал день, когда след ночного бродяги пересек впадину и достиг складчатых отрогов, за которыми дыбились изрезанные ущельями горы, такие громадные после Белых скал, что у Боцмана даже дух захватило. Легко поднявшись на первый предгорный увал, он остановился пораженный: перед ним протянулась бесконечная двойная колея - след зимних ног охотника.

Настороженно прислушиваясь, кот окинул взглядом тайгу: спокойно кормится на березе стайка рябчиков; весело шныряет по ветвям рябины сойка; ничто не говорит о близости человека.

Боцман помнил, как легко и приятно ходить по плотно накатанной колее: снег на ней не проминается и не рассыпается, но он не забыл, какую смертельную опасность может таить эта дорога и, несмотря на усталость, благоразумно перепрыгнул через лыжню и пошел дальше в избранном направлении по целине.

Не обнаружив в горах ничего примечательного, он повернул обратно, но когда приблизился к парному следу уже в новом месте, то чуть не наступил на белого «червя» с вонючей черной головкой. Так же пахло от «червяка» возле ободранной охотниками Кисточки! От этого воспоминания приглушенная и, казалось, забытая ненависть к людям вновь ожила и зашевелилась в сердце Боцмана.

Он пошел вдоль следа на достаточном расстоянии и вскоре увидел большую снежную кочку с куском мяса в углублении. Кот знал, что это привлекательное сооружение - западня, поэтому, все более удаляясь от колеи, поднялся на гребень увала.

Здесь его внимание привлекли резкие удары. Они неслись со стороны ключа. Подойдя поближе, кот увидел на высоком берегу логово охотника. Боцман затаился и стал наблюдать. Вот дверь распахнулась, и показался человек с ведром. Спускаясь к ключу, он быстро скрылся из виду. Когда же вновь появился из-под берегового обрыва, то изумлению Боцмана не было предела - он узнал в охотнике своего заклятого врага - Рыжебородого. Того самого, что убил Кисточку, жестоко истязал его самого. Волна ярости, нарастая с каждой минутой, обуяла Боцмана.

Рыжебородый еще несколько раз выходил и заходил обратно в логово. Потом из трубы повалили клубы дыма. Боцман тем временем углядел свернувшегося под большим навесом черного, с белыми пятнами, пса и вознамерился прикончить его, но опыт подсказывал, что сейчас не лучшее время для этой затеи: что месть лучше вершить в метель, скрывающую все следы.

Кот вернулся путанно-петляющим следом в Белые скалы и, дожидаясь снегопада, не покидал их пять дней. Наконец, внутренний барометр дал сигнал, что время исполнения задуманного настало.

Когда Боцман подобрался к охотничьему стану, уже стемнело, а на тайгу обрушились первые снежные заряды. Над логовом метались в дыму недолговечные «красные мухи». Промысловик укрылся от непогоды в убежище.

Собака лежала на своем месте и, казалось, спала. Но, как только кот подкрался на расстояние прыжка, она приподняла морду, и их взгляды скрестились. Пес оглушительно залаял, хлопнула дверь, громыхнул выстрел.

Перепуганный Боцман поспешил раствориться в белой кутерьме. Происшедшее не обескуражило его, а лишь напомнило, что успех сопутствует терпеливым, но отнюдь не торопливым.

В следующий визит кот был осмотрительней и выжидал подходящего момента до глубокой ночи. Неслышно ступая лапами, опушенными густой, жесткой шерстью, он как тень приблизился к собаке вплотную и на этот раз, она едва успела испустить короткий вопль.

Утром хозяин долго звал, искал пса, пока не обнаружил его застывшего под толщей обильно выпавшего снега. Тридцать лет охотился Жила, но вот так прямо у зимовья лайка погибла у него впервые. «В жизни всякое случается, - рассудил он. - Но почему пса-то не съели?» - шевельнулась в голове беспокойная мысль.

Прошло дней десять, и у Боцмана опять появилось желание досадить Рыжебородому. Теперь он положил глаз на строение, возвышавшееся поодаль от стоянки на четырех гладких столбах. Оно напоминало логово охотника, только было раза в три меньше.

Боцман попытался взобраться на лабаз по столбу, но сделать это мешала жестяная «юбка» в его верхней части. Остальные три столба тоже были увенчаны такими же «юбками». Тогда кот залез на стоящее поблизости дерево, прошел по ветке и спрыгнул прямо на крышу лабаза. Затем, через прогал между крышей и стенкой, протиснулся на склад охотника.

Все это время его дразнил и будоражил запах, заставлявший забыть всякую осмотрительность: из лабаза нестерпимо пахло лисами. Найдя их, Боцман с остервенением набросился и разодрал в клочья рыжие шубы с пышными хвостами. Затем та же участь постигла стянутые в пачки шкурки зайцев и белок. Вонючих норок, колонков и соболей брезгливый кот не тронул. Зато распотрашил коробки с тонкими длинными палочками и мелкими камешками. Потом разодрал куль со сладкими кристаллами, похожими на зернистый снег и переключился на мешки с белым, похожим на пыль, порошком. Куски мороженой лосятины не тронул - был сыт.

Завершив погром, удовлетворенный Боцман соскочил вниз и умчался в свою цитадель под прикрытием пурги, разгулявшейся на голом пространстве мари.

Жила проснулся поздно. Уже светало. Ненастье стихло, но снега успело надуть до середины окошка, и промысловик решил сделать передых: прежние следы замело, а новых еще все равно нет - зверьки отлеживаются, ждут, пока снег осядет, уплотнится.

Растянувшись на шкурах под двумя ватными одеялами, охотник курил махорку и в который раз радовался столь доброму участку. Уже одиннадцать лет он промышляет здесь, и всегда у него хватало пушнины и для плана, и для скупщиков еще столько же, а иной сезон и поболее остовалось.

Прежде этот участок пустовал. Все отказывались от него. Говорили, что рядом с рекой куда удобней: продукты и снаряжение до ледостава прямо на лодке можно завозить, по горам на себе не надо таскать. На самом же деле мужики страшились близости поганого места. Как-то, еще до войны, пытался промышлять здесь один отчаянный, да так и сгинул бесследно.

Сойдясь с одним ловким скупщиком, Потап быстро сообразил, что сулит левая сверхплановая пушнина, но на прежнем участке взять ее было трудно и к тому же опасно - то и дело заходят соседи, да и охотовед за сезон раза два нагрянет с проверкой. Пораскинув мозгами, он сказал сам себе: «Или пан, или пропал», - и добавил: «Бог не выдаст - свинья не съест».

Новые охотничьи угодья в первый же сезон превзошли все ожидания. Через пять лет пройдоха-скупщик устроил ему в городе кооперативную квартиру. Правда, и ободрал он Жилу тогда до последнего хвостика, но квартира того стоила. Потом организовал самую дорогую модель «Жигулей».

А вот с подземным гаражом сперва осечка вышла, но и это дело недавно поправилось. И теперь Жила, вот уже второй год, собирался рассчитаться с госпромхозом и пожить, наконец, в свое удовольствие, но каждый раз надвигались все новые и новые расходы, и надо было оставаться и опять тащиться в тайгу на промысел. Да и жалко было бросать хорошо обустроенные путики. К главной охотничьей магистрали-реке Жила давно прорубил, расчистил тропу и по ней с осени завозил все необходимое для промысла.

В деревне про его городские дела кое-что прослышали и догадывались, откуда такие деньги. Некоторые, такие же деляги, стали метить на доходное место, убеждая начальство, что участки между охотниками надо чередовать - мол, план всем одинаковый, а угодья разные. Но начальство не хотело нарываться на скандал с Жилой...

Время близилось к обеду. Охотник, поеживаясь, встал. Настрогал щепы от смоляка. Затопил печь, продавил в ведре корочку льда, налил в кастрюлю воды и поставил ее на плиту рядом с чайником. Потом расчистил площадку у двери зимовья, прокопал тропинку к лабазу.

Приставив лестницу, и забравшись наверх, он окаменел: пушнина - труды многих дней, была превращена в лохмотья, пересыпанные мукой, сухим молоком и сахаром.

- Как же так? Что за напасть на мою голову? - убито прошептал он.

Разбирая остатки пушнины, Жила немного успокоился. Самое ценное -соболя, норки, а главное, личный заказ скупщика - три выдры, были целы.

- Кто мог так напакостить? - ломал голову промысловик. - Ни одному зверю по столбам сюда не влезть. Разве что медведь, но тот спит, да и лабаз не разрушен. Неужели?.. - вспотев от этой мысли, он посмотрел в сторону Белых скал.

С этого дня в Жилу вселился суеверный, почти панический страх. Из зимовья не то что на охоту, даже за дровами или водой он выходил неохотно, с трудом преодолевая гнет кошмарных сцен, разыгрываемых воспаленным воображением. Ходил по лыжне, постоянно озираясь. Всюду: и в древесных наростах, и в причудливых изгибах стволов, и в разросшихся кустах, ему чудились затаившиеся оборотни. Он изводил патроны на любое подозрительное очертание, любое едва заметное движение, любой сомнительный звук.

Задерганные нервы были на грани срыва. Охотник давно подумывал о том, что надо бы сматываться, но упрямое желание возместить убытки пересиливало страх. Скрепя сердце, он все откладывал выход и не напрасно - пушная копилка быстро пополнялась.

Страх же все усиливался, не отпуская ни на минуту. В конце концов доведенный до отчаяния Жила наметил завершающие обходы, чтобы снять ловушки, рассторожить пасти. Начал он с Нижнего путика.

Шел тяжело, весь словно скованный ожиданием беды. Ружье не выпускал ни на секунду. Даже добычу из ловушки ухитрялся вынимать одной рукой и, как привороженный, все поглядывал на Белые скалы, уверенный, что беда нагрянет именно оттуда.

А когда налетел и завыл в старых дуплах ураганный ветер, он уже не сомневался в неотвратимости расплаты за покушение на покой этих мест. Темные деревья, казалось, задвигались, угрожающе скрипя, замахали ветвями - лапами. Напряженное состояние последних дней достигло предела и Жила совершенно потерял самообладание. В этот момент одна улежавшаяся снежная глыба, сорвавшись с толстого сука, пронеслась прямо перед его носом и чуть не выбила из рук ружье. Охотник сжался от ужаса, попятился, прилип спиной к стволу и, широко раскрыв глаза, оцепенело уставился на... разлохмаченный шлейф дыма. Вид быстро несущихся со стороны ключа черных клубов медленно выводил Жилу из парализованного состояния. Когда до него, наконец, дошло, что может так дымить, он, позабыв обо всем, помчался к стану. На бегу пытался вспомнить, хорошо ли закрыл поддувало, убрал ли от печки смолистые щепки. Наконец, весь мокрый взлетел на увал, откуда хорошо видно зимушку и, о ужас, - на ее месте бесновался красный венец пламени.

Жила, с разрывающим нутро воем, упал на снег и забился в истерике. Он был сражен не столько видом полыхавшего зимовья (черт с ним - все равно больше не охотиться), сколько сознанием того, что вот так глупо сгорели все его труды - опасаясь повторного налета на лабаз, Жила перенес пухлые связки пушнины в зимовье...

Рысь, во время очередного визита к Рыжебородому, обнаружила на месте его логова черный круг земли с железной покореженной печкой посередине, да обледенелую топанину следов. Одинокая колея уходила к поселению людей.

Зверь, конечно, не знал, какая именно трагедия постигла его врага, но даже ему было ясно, что тот лишился логова и покинул это место. Боцман был удовлетворен, но теперь ему не давал покоя вопрос: «Куда же ушел Рыжебородый? Может, он где-то поблизости?». Озабоченный кот направился по следу.

Парная колея тянулась по широко прорубленной тропе вдоль подножья отрогов почти прямо, не углубляясь в распадки. На второй день пути кот перевалил по затяжному тягуну на противоположный от Белых скал склон Главного хребта. Здесь тропа Рыжебородого слилась с тропами других промысловиков и вилась хорошо накатанной дорогой по берегу торосистой, изъеденной промоинами реки, то приближаясь, то удаляясь от ее русла.

Эти места Боцману были знакомы: если сделать вверх по течению еще один переход, то можно выйти прямо к поселению людей, в котором его лечил добрый Крючконос.

Дальше кот не пошел. Сомнений не осталось - враг покинул окрестности Белых скал.

И в самом деле, ни весной, ни летом никто не нарушал покоя и великолепия здешних мест. Боцман вольно жил в царстве Белых скал, ощущая себя самой важной частью этого светлого, прекрасного мира.

Боцман иногда проходил по главной тропе Рыжебородого и с удовольствием отмечал, что она потихоньку зарастает и освежается лишь оленьими да медвежьими следами.

Как-то в один из душных июльских дней кот тихо посапывал на обдуваемой ветерком вершине останца и не видел, что разбросанные по горизонту тучи сошлись в обнимку и, разрастаясь, незаметно пожирают небесную синь. По мере приближения к Белым скалам они проседали от зреющей в них грозной силы все ниже и ниже.

Проснувшись, кот заметил перемену в погоде и, поскольку не хотел мокнуть, припустил к своему сухому логову, но...

Налетевшая тугим шквалом гроза догнала и накрыла его густой завесой воды. Слепящая стрела молнии с оглушительным треском вонзилась в излом каменной плиты совсем рядом. Перепуганный кот сиганул вниз. Прямо перед ним ударил еще более мощный разряд и вскоре молнии, скрещиваясь, били со всех сторон почти беспрестанно. Казалось, скалы заходили ходуном.

Кот, вздрагивая от каждого удара и почти оглохнув от невообразимого грохота, судорожно заметался по залитым потоками воды глыбам. Поскользнувшись, он угодил в узкий разлом, а когда выкарабкался из него наверх, вспышка нестерпимо белого света обожгла глаза, и он провалился в черноту.

Очнувшись Боцман открыл глаза, но непроницаемый мрак не рассеялся, хотя кот явственно ощущал на себе ласковые лучи солнца. «Как же так? Солнце светит, а вокруг такая тьма, какой и ночью не бывает?» - Боцман поднялся и попытался идти, но тут же ткнулся носом о что-то твердое. Недоуменно пошарив лапой, он обнаружил впереди себя каменную стену. Попробовал обойти ее, но куда бы он ни пошел, всюду упирался в камни. Бедняга остановился в растерянности. Такого с ним еще не бывало. Боцман понял, что во время грозы с его глазами что-то произошло, и теперь ему предстоит жить во мраке вечной ночи.

Сидя на шершавой плите, он никак не мог взять в толк, в каком месте Белых скал находится. Вслушиваясь в звуки, кот уловил внизу гул ожившего после ливня ручья, а правее глухо шумели густые гривы сосен. Таких ориентиров в Белых скалах было немало, но тут до его слуха донесся металлический перезвон. Это раскачивались ветром железки у покинутого людьми логова.

Теперь Боцман сориентировался, где он и, осторожно проверяя лапой путь, выбрался на тропу, по которой ходил сотни раз. Здесь он помнил каждый кустик, каждый поворот, каждую валежину. А когда убедился, что память не подводит и вовремя предупреждает о преградах, даже несколько приободрился и пошел быстрее.

Напившись из ключа, Боцман лег в траву. Он долго лежал и, казалось, во что-то выслушивался: отрывистые картины жизни всплывали в памяти. Безжалостная судьба не щадила его с первых дней появления на свет. Зубами и когтями выкарабкивался он из любых переделок и наперекор всему крепко стоял на ногах. Жизнь, а точнее, люди редко давали ему передышку. Вновь и вновь они безжалостно прогоняли его сквозь цепь испытаний, но кот, все более закаляясь, неизменно выходил победителем. И вот сейчас, когда наконец в его нелегкой судьбе все образовалось наилучшим образом, - такой жестокий удар! Как жить слепому? Как охотиться? Даже мыши, и те -недоступная для него добыча.

Внизу устроили разноголосую перекличку железки: «Тринь-тринь-дзинь». Этот мелодичный звон неожиданно породил дикую, сумашедшую надежду: Крючконос! Добрый Крючконос! Это он вернул ему жизнь много лет назад. Это он не поднял на него громом разящую палку в тайге! И он наверняка сумеет выручить его и сейчас.

Эта почти невероятная, отчаянная надежда захватила кота. Через несколько минут сомнений он решительно встал и, отыскав на ощупь тропку, тянувшуюся к заброшенным владениям Рыжебородого, пустился в путь.

По зеленому покрову топкой мари Боцман брел медленно, с особой осторожностью - так как знал, что по бокам тропы разбросаны коварные зыбуны. Несмотря на чуткий шаг кот часто спотыкался, поскальзывался, но к счастью, все обошлось благополучно. К вечеру Боцман все же выбрался к подножью гор и перешел на тропу промысловика.

Пасшиеся в устье распадка олени, увидев рысь, встрепенулись, но она почему-то прошла мимо, не задерживаясь. Недоверчивая олениха еще долго поглядывала вслед, но Боцману было не до них. Он был целиком подчинен стремлению добраться до Крючконоса и вернуться с его помощью из мира тьмы в мир света.

Шел кот долго. Путь, который он прежде преодолевал за двое суток, для незрячего затянулся. Тем более, что не имея возможности подкрепиться, Боцман быстро утомлялся и часто останавливался.

То и дело устремляя невидящий взор в сторону селения и постоянно принюхиваясь, прислушиваясь, кот наконец добрел до места, где дорога спускалась к мелкому речному перекату. Похрустывая галькой, он преодолел его и взобрался на береговой взлобок. Теперь надо пройти по выпасу с обкусанными кустами до одинокой широко разросшейся на приволье белоногой березы. Все верно, вот она - шелестит густой листвой. Боцман даже вздохнул от облегчения. Отсюда уже совсем близко до логова Крючконоса.

Войдя в деревню, Боцман, конечно, чувствовал и слышал, как к нему из дворов выбегают собаки, но он, собрав всю свою выдержку, неустрашимо продвигался вперед, гордо вскинув голову, обрамленную седыми бакенбардами. Громадный кот шествовал в окружении собак с таким видом, словно он совершал рядовой обход своих угодий. Справа, страшась собственной смелости, с тявканьем вынеслась кривоногая дворняжка. Остальные собаки трусили сзади молча, словно понимая, что тут что-то не так, и не время сотрясать воздух пустой брехней.

Послышались возгласы, крики людей. Боцман вслушивался в них в надежде выделить голос Крючконоса. Вот и знакомый бухающий лай соседского кобеля, сидящего на цепи.

Кот не мог видеть, как распахнулось окно в доме его давнего недруга, как Рыжебородый вскинул ружье и поймал в узкую прорезь прицела убойное место, как корявый палец лег на спусковой крючок...

п. Юматово, 1992 г.



| Содержание | Книги | Биография | Фотоальбом | Дикие животные | Фонд | Библиотека | Ссылки | Форум |

© 2003 Камиль Зиганшин (кругосветные путешествия, книги о староверах, защита диких животных, фотографии дикой природы, писатель натуралист).
Cash Flow Club. Денежный поток. Тренинги в Уфе!.
ООО "ШОК". Сиби Уфа.