Содержание | Книги | Щедрый Буге. Камиль Зиганшин. Охотничья повесть


Камиль Зиганшин



ЩЕДРЫЙ БУГЕ



Часть вторая

«...Узнав тайгу, нельзя забыть ее.»
Ю. Сотников

ХУДАЯ ВЕСТЬ - НОВЫЕ ВСТРЕЧИ - БЕССОННАЯ НОЧЬ - ТАЙГА ЛЕЧИТ
НЕ СЕРДИСЬ, ПУДЗЯ - ТАЛА - ЩЕДРЫЙ БУГЕ - ПРОЩАНИЕ

ХУДАЯ ВЕСТЬ

Cтарики ушли в стойбище встречать Новый год. Пират увязался за ними - проведать гвасюгинских дружков. Мне же не до праздников. Нужно работать и работать. План горит. Но новых следов мало. За два дня нашел всего четыре тропки.

Все же до чего хорошо, что есть у нас зима, ложится снег, трещат морозы. Жителям жарких стран я нисколько не завидую. Никакого разнообразия - круглый год одно и то же - бесконечное лето, печет без всякой передышки. А ведь, не познав холода, трудно по достоинству оценить тепло.

И осмелюсь не согласиться с утверждением, что зимой в тайге скучно и жизнь в ней замирает. Бесспорно, летом она богаче, многообразнее, но зато недоступна взору. Это только на первый взгляд стоит тайга сурово, угрюмо, незыблемо, ничего в ней не меняется. Наблюдательный же человек может заметить много перемен даже в течение одного дня. Зимой жизнь тайги - как на ладони, и ничего невозможно утаить. Каждый след, каждая тропка может поведать удивительные истории. Да и мы сами сколько наследили в окрестностях Буге. Если посмотреть сверху, так вся тайга, наверное, словно пирог, изрезана на мелкие ломтики колеями от наших лыж. Следы эти сейчас зримы, вещественны, но пригреет солнышко, и они исчезнут.

Порой то же самое случается и в жизни. Доживет человек до глубокой старости, а умрет - никто и не заметит. Исчезнет - словно снег растает. Другой же не проживет и половины отпущенного срока, а люди долго с благодарностью вспоминают о нем и после смерти. Быть может, это и есть счастье, когда знаешь, что после тебя остается не снежный след, а прочный добрый след в людской памяти.

Предновогодний день посвятил Крутому. Там, на хороших тропках, стояли две ловушки. По обеим соболя прошли, но в одной пружина от мороза лопнула, а другая, хотя соболь и наступил на тарелочку, не сработала. Тут я сам сплоховал, положив под дужки влажные палочки. От мороза дужки примерзли к ним и не сомкнулись, когда тарелочка сошла со сторожка.

Вечером превратил палатку в баню. Загрузил полную топку смолистых поленьев. Поставил в кастрюле воды. Докрасна раскочегарил печь и, раздевшись догола, помылся прямо у выхода. После такой, казалось бы, несерьезной процедуры почувствовал себя заново рожденным. Никогда не думал, что несколько литров воды могут так освежить. И впрямь вода обладает живительной силой.

Примерно через два часа Новый год. Почему примерно? Да потому, что время определяю по будильнику, который не проверялся более двух недель: приемник не работает - батарейки сели. Ну, да бог с ними. Новый год на носу! Пора накрывать праздничный стол-чурку.

Первое января. Где-то на западе нашей необъятней страны нарядные женщины, мужчины еще только собираются встречать Новый год , а за тысячи километров от них в недрах глухой тайги уже встает бородатый дядя, продирает глаза, пялит бессмысленный взор на снующих кругом мышей, затапливает печь и снова ложится спать, чтобы окончательно протрезветь и встать через пару часов.

Дед Мороз не забыл-таки заброшенного в глуши охотника и преподнес ему новогодний подарок. На Фартовом стояло всего-то два капкана на подрезку. У первого, распластавшись во всю длину, лежал черный красавец. У второго снег тоже истоптан. Пружина из-под колдобины выглядывает. Ну, думаю, Дед дает - совсем расщедрился - на два капкана - два соболя! Потянул за цепочку, а он пустой. Ушел! От досады заскрипел зубами. Капельки крови пунктиром обозначали след. Метров через сто он скрылся под полуистлевшим стволом кедра. Там соболь отлежался и сегодня уже выходил мышковать поблизости. Довольно крупный самец. Троп у него в этом районе много и расположены они достаточно кучно. «Все равно словлю», - утешил я себя.

Только собрался попить чай на солнцепеке, как услышал треск сучьев, стук клыков, грубый визг. Кабаны! Но, видимо, учуяв меня, драчуны коротко хрюкнули и стремглав бросились врассыпную.

Как я встретил Новый год? Нажарил полную сковородку рябцов, приготовил строганины. Ровно в двадцать четыре часа (опять же по-моему будильнику) поздравил себя и всех, кто ждет меня дома, с Новым годом. Выпил спирту и стал вслух беседовать сам с собой. Жизнь в одиночестве уже начала вырабатывать у меня привычку смотреть на себя как бы со стороны.

И мне представился весьма странным косматый оборванец, сидящий, скрестив по-мусульмански ноги, на засаленном спальнике среди висящих повсюду на правилках ободранных шкурок и чокающийся с блаженной улыбкой с печной трубой. Выпив, он начал невнятно лепетать что-то про удачу, Пудзю.

А вокруг, по всему Хору, ни души. Со стороны, ей богу, сумасшедший!

После третьего тоста на глаза попались ножницы, и я недолго думая обкромсал надоевшие из-за каждодневных «наледей» усы. Бороду пожалел - не тронул.

Разморенный жаркой печкой и «огненной жидкостью», приподнял полог, чтобы остыть, и незаметно уснул. Очнулся от пробравшего до костей холода. Дрова прогорели. В серой золе только кое-где виднелись красные глазки дотлевавших углей. И таким неприветливым, мрачным показался мне народившийся год. С трудом настрогал смолистой щепы и растопил заново печь. Согревшись, залез в спальник досыпать. Несколько раз вставал, топил еще. Окончательно обрел себя к обеду. Выпил несколько кружек крепкого чая и отправился, как я уже писал, на Фартовый.

Дни промысловика начинаются всегда одинаково. Встаешь и идешь проверять одни ловушки, ставить другие. Вот и сегодня обошел Крутой. Пока пусто, хотя в душе уж на одного-то рассчитывал. Следов на этом путике опять стало мало. Что-то никак не уловлю я в поведении соболей, хотя бы какую-нибудь закономерность. Одну и ту же сопку то истопчут вдоль и поперек, то за целую неделю ни разу не освежат ни единой тропки; то бегают как угорелые и в мороз, и в слякоть, то сутками в теплой норе отлеживаются.

В лагерь вернулся засветло. Поколол дров, промазал улы кабаньим жиром.

Перекусив, выглянул из палатки. В лицо тотчас вонзились обжигающие морозные иголочки. Над головой бесстрастно светились россыпи мелкого жемчуга. Созвездия не приходилось отыскивать. Не таясь, они сами бросались в глаза. Небо в этот вечер воспринималось как купол, вершина которого высоко-высоко, а стенки сразу за деревьями. Вокруг молчала насквозь промерзшая тайга, на бескрайних пространствах которой лишь кое-где разбросаны комочки жизни: звери и птицы. Чувство потерянности и заброшенности в этом мире охватило меня.

Чтобы избавиться от этого ощущения и известить всему миру, что я еще жив и силен, достал ружье и шарахнул в звезды. Выстрел громом пронесся по тайге и руслу реки, отдаваясь многократным эхом. Вскоре послышался отвратительный вой, полный презрения ко всему окружающему. Выл волк не «у-у-у», как запомнилось с детства, а «ыууу-ыу», хотя вряд ли можно передать на человеческом языке все тончайшие оттенки волчьей песни.

Жутковато становится в такие минуты. Правда, чаще сам на себя страх нагоняешь. Станешь прислушиваться к каждому звуку и, чем дольше внимаешь, тем явственнее слышишь в этих звуках скрип шагов, хриплое дыхание зверя, но стоит отвлечься, заняться делом - как все сразу исчезает. Невольно задумываешься, отчего человек в темноте испытывает страх? Пожалуй, от недостатка информации: не видит, что происходит вокруг, вот и мерещится всякая галиматья.

Без радио вечерами в палатке тишина космическая. Только печка поухивает, да изредка то дерево в лесу, то лед на реке оглушительно стрельнет.

Самая неприятная в таежном быту процедура ожидает меня по утрам и никуда от нее не деться. В палатке в это время натуральный морозильник. Если под открытым небом, например, минус 36°, то в нашем убежище минус 34°С. Спальник от дыхания за ночь покрывается ломкой корочкой. Разогнешь хрустящие края брезентового чехла, высунешься по пояс и, скорчившись над печуркой, как можно быстрее набиваешь ее чрево дровами. Подожжешь смоляк и немедля ныряешь с головой обратно в спальник. И лежишь так до тех пор, пока живительное тепло не наполнит палатку и не проникнет внутрь мешка. Случается, дрова с первой попытки не разгораются и тогда истязание повторяются. Чтобы уменьшить продолжительность такой морозотерапии, смоляк и мелкие щепки для растопки я стал готовить с вечера.

Прежде растопкой занимался Лукса, и только когда он ушел в стойбище, я оценил его природную тактичность. Ни разу Лукса не упрекнул меня за то, что встаю последним, когда в палатке уже тепло.

Возвращаюсь по-прежнему без добычи. Обходят последнее время соболя мои капканы. По всей видимости, я что-то не так делаю. Может быть, неумело маскирую? Или соболя запах рук чуют? Много бы я отдал, чтобы выяснить причину январских неудач.

Верховья ключа совсем оскудели, даже следы кабарожки исчезли. Невероятно, но она согревает теперь удалого соболя, сумевшего одолеть весьма крупного для себя животного.

Но следам легко удалось восстановить, как это произошло. Соболь, вжимаясь в снег, подкрался к пасущейся в ельнике кабарге и попытался в три прыжка настичь ее. Шустрая кабарга успела отпрыгнуть в сторону и помчалась вниз по ущелью. Маленький хищник бросился вдогонку. Так они бежали, петляя по лесу, метров четыреста. На выходе из ущелья их следы скрестились в последний раз. Дальше виднелся лишь след кабарги. Отчаянно металась она, утопая в глубоком снегу, со страшным всадником на спине. Обезумев, повернула обратно. Пытаясь сбросить его, прыгала в сторону, через голову, падала на спину - но освободиться все не удавалось. Тем временем цепкий наездник, опьяненный кровью, все глубже и глубже вонзал острые как шило, клыки в шею. Снег обагрился кровью, кое-где валялись клочья шерсти. Прыжки кабарожки стали короче. Изнемогая, она перешла на нетвердый шаг. Дважды падала, но поднималась. Наконец завалилась на бок, и, судя по примятому снегу, здесь произошла борьба, исход которой был предрешен. Долина в этом месте узкая, и шоколадное, со светлыми пятнами тело кабарожки я увидел издалека.

Зимой тайга не может скрыть свои тайны. Росписи на снегу раскрывают их до мельчайших подробностей.

Соболь уже дважды приходил кормиться. Съел часть ляжки, язык. По отпечаткам лап - матерый. Пожалуй, самый крупный среди тех, что обитают на нашем участке.

Я осторожно вырезал на брюхе кабарги мешочек с мускусной железой - «струю» размером с куриное яйцо. Охотники считают настойку из выделений этой железы, представляющих собой бурую кашеобразную массу, хорошо тонизирующим средством.

Уходя, замаскировал на подходах две ловушки. Прикормившийся соболь обязательно придет к кабарге еще не один раз.

Такую привычную для меня в последнее время тишину нарушило мерное поскрипывание лыж. Неужто Лукса?! Как был раздетый, выскочил наружу. Маленький темный силуэт выплыл из-за деревьев. Это был Одо Аки. Возвращаясь на свой участок, он завернул ко мне на ночевку. Радость от встречи с одо была омрачена худой вестью: Луксу положили в больницу с обострившейся язвой желудка. Обидно за наставника. Неужели для него сезон закон-чился?

Перекусив, старик достал из берестяного коробка маленький листок бумаги. Макнул его несколько раз в кружку, и, помешав чай ложкой, выпил приготовленный напиток маленькими глотками. Я заинтригованно наблюдал за этими весьма странными действиями.

- Шибко хорош медикамент доктор давай, - похвалил Аки, - однако пора новый пиши. Много знаки пропади.

- Какой медикамент? - недоуменно пробормотал я.

Старик осторожно протянул мне мокрый листок.

- Гляди.

Это был обычный рецептурный бланк, на котором едва проступали размытые буквы и печать.

- От чего же этот медикамент? - пряча улыбку, спросил я.

- Сон дари. Медикамент пей - сон иди. Доктор хорошо лечи.

Я деликатно промолчал. Потягивая трубку, Аки пересказывал мне деревенские новости.

Тихая речь старика, потрескивание дров ласкали слух, убаюкивали, настраивали на лирический лад. Я как всегда размечтался и унесся мыслями к тому дню, когда с пухлыми связками шкурок появлюсь в конторе и завалю ими стол ошеломленного охотоведа...

- Ыууу-ыу, ыууу-ыу, - понеслось из-за Хора.

Жуткий волчий стон медленно нарастал и неожиданно угас на длинной плачущей ноте. Дикая тоска по крови слышалась в нем. Вмиг развеялись завораживающие грезы.

- Мясо проси, - сказал одо Аки, невозмутимо допивая очередную кружку чая. Вдруг он встрепенулся, словно вспомнил что-то важное, и даже шлепнул себя по беленькой головке.

- Совсем худой башка стал. Лукса говори: скоро не приди, ты его капкан сними. Однако шибко не сними. Лукса живот обмани - тайга ходи. Я его знай.

Тут я не утерпел и задал вопрос, давно вертевшийся на языке:

- Аки, если не секрет, сколько вы нынче соболей поймали?

Старик нахмурился и, отвернувшись, отчужденно сказал:

- Почто соболь пугай? Моя твоя говори - соболь новый место ходи, - и быстро перевел разговор в другое русло:

- Почто твоя такой стрелка? - спросил он, осторожно взяв с чурки мой компас.

- Чтобы не заблудиться, когда солнце скрыто тучами.

- Знай, знай. Почто стрелка ходи? Почто сам дорога не смотри? - уточнил старик.

Ему было непонятно, как это охотник может заблудиться.

Пока разговаривали, я разулся и повесил сушить улы на перекладину. Глянув на подошву, ахнул - она в нескольких местах треснула поперек. И поделом мне. Сам виноват. Сушу улы над самой печкой. Сколько раз Лукса предостерегал, что кожа от жара становится ломкой. И почему человек так устроен, что не пользуется опытом других, пока на своей шкуре не убедится в правоте сказанного?

Не секрет, что охотника, как и волка, ноги кормят. Поэтому последние - предмет особой заботы, тем более зимой. А улы - самая подходящая для промысловика обувь: легкая, теплая и удобная. Шьют их из шкур, снятых с шеи или спины лося, а также шеи изюбра или спины кабана. Лучше всех шкуры самцов, убитых зимой, так как их кожа в это время года плотнее и толще.

Выделка кожи для ул - процесс не сложный, но довольно длительный и трудоемкий. Обувь из правильно выделанной кожи получается мягкой и прочной. Внутри улы выкладывают специально для этого заготовляемой травой хайкта. Она хорошо сохраняет тепло и в то же время служит своеобразными портянками, предохраняющим ноги от мозолей. Помимо этого в сильный мороз на ноги обычно еще надевают меховые чулки.

Что-то я стал быстро уставать в последние дни. Все делаю через силу. Видимо, выдохся или, как говорят спортсмены, произошло «накопление остаточной усталости». Постараюсь завтра уменьшить нагрузку, хотя это так непросто.

Когда за очередной волной сопок открываются новые голубеющие дали, то, чем дальше обратишь взор, тем заманчивей кажется далекая неизведанная тайга. Так и влечет туда что-то, а что именно - трудно понять. Неизвестность? Пожалуй. Она во все времена манила людей за горизонт.

Аппетит прорезался такой, что хоть из палатки не выходи. Уже через пару часов начинает сосать под ложечкой. И это понятно. Ведь раньше я ходил в основном по накатанной лыжне, а теперь все больше по целине, в поисках мест, богатых соболем.

Прошло ровно двадцать дней, как Аки ушел на свой участок. Но за все это время ни одна западня не порадовала меня вытоптанной «ареной». Что делать? Время летит. Неужели охотовед прав, и я действительно не вытяну план?

Сегодня, перевалив на соседний ключ Улантиково, нашел, наконец, прекрасные тропки, на которых выставил все ловушки, и сразу повеселел. Надежда оживила охотничье сердце. Но не только это подняло настроение. Возможность заглянуть за горизонт, за пределы того, что уже видел и знаешь, всегда доставляет удовольствие. Там тайга представляется более таинственной и необыкновенно богатой. И хотя знакомство с новыми местами всегда связано со значительным напряжением сил, я никогда не сожалел, что сошел с проторенной дороги, чтобы попасть в неизведанный уголок. Наградой тому - множество ярких, незабываемых впечатлений.

Последние дни однообразно серое небо непрерывно исторгает из своих недр белые хлопья. Капканы на подрезку засыпает, а на приманку соболь по-прежнему отказывается идти. Но сегодня к вечеру, словно услышав мои молитвы, унылый облачный покров наконец распался на рваные куски, оголив синеву небесной сферы. Красный холодный шар медленно падал за горизонт, озаряя пурпуром края тяжелых туч, отчего они потемнели изнутри еще сильнее. Резкий контраст пурпура с почти черным производил сильное впечатление. Вскоре шар скрылся за сопкой, но тучи еще долго продолжали полыхать прощальным пожаром.

Закат - это всегда грустно. Это очередная веха, конец еще одного отведенного судьбой дня. Но в то же время закат - это и обещание рождения на завтра новых надежд и возможностей.

НОВЫЕ ВСТРЕЧИ

Мороз нынче как по заказу. Заставляет резво ходить и в то же время не настолько силен, чтобы коченеть при установке ловушек.

Поднимаясь по ключу, я приметил на ребристом склоне сопки с десяток ворон, вьющихся над разлапистыми кедрами. «Неспроста летающие волки собрались», - подумал я и направил лыжи в их сторону. Шагов через триста появились следы, сначала спокойно кормившихся, а затем в панике разбежавшихся кабанов. Я пытался по следам восстановить, что здесь произошло, как вдруг с вершины увала, у подножия которого я стоял, раздался гортанный, леденящий сердце рык. Поднял голову и обомлел - ТИГР! Из оскаленной пасти торчали, словно финки, острые клыки. Нижняя губа нервно вздрагивала. Кончик хвоста подергивался.

Страх пронзил мое сердце, ноги противно заныли, по всему телу волнами побежали колючие мурашки. Подобную встречу я давно ожидал и даже, признаюсь, по-мальчишески мечтал о ней, проигрывая в уме всевозможные варианты своих действий. Поэтому психологически был готов и в явную панику не впал. Призвав на помощь все самообладание, действовал насколько мог спокойно, хотя от напряжения вибрировал каждый мускул, а о своем желании сфотографировать тигра даже не вспомнил.

Не опуская ружья, я стал пятиться назад. Все время, пока тигр был в поле зрения, он так и стоял в царственной позе, не сводя с меня мерцающих глаз. Только тугой хвост замер в воздухе в тревожном ожидании. Скрывшись за деревьями, я развернулся и, то и дело оглядываясь, заскользил к ключу. Разочарованные вороны крикливо осуждали мое бегство.

Весь день перед главами стояла огромная рыже-черная голова с оскаленной пастью. Меня не покидало чувство, что могучая кошка продолжает тайно следить за мной.

Проходя через кедрач, услышал отчетливый шелест. Замер. Шелест повторился. Я боязливо оглянулся - никого нет, а шелест все ближе. Ну, думаю, все, от судьбы не уйти. Но тут, наконец, увидел, как по коре кедра, громко шурша, спускается вниз головкой небольшая пичуга с коротким хвостиком и длинным острым клювом. Это был неутомимый поползень. Поразительно, как такая крохотная птаха умудряется производить столько шума.

А о себе невольно подумал: вот ведь, пуганая ворона и куста боится.

Умом я, конечно, понимал, что великий сородич удэ не собирался нападать, но тигр есть тигр. Даже один след производит впечатление. И все же я был благодарен судьбе, давшей возможность увидеть так близко красу и гордость Уссурийской тайги.

Могучий и царственный зверь на фоне многовековых кедров потряс мое воображение и остался в памяти самым волнующим и самым ярким воспоминанием охотничьей жизни. Более всего меня поразило его достойное поведение. Он словно говорил: «Уйди, и я тебя не трону».

Добравшись до устья ущелья завернул туда проверить ловушки возле кабарги, но ее на прежнем месте уже не было. Две непальские куницы затащили остатки оленька под лесину и доели его там. Надо признать, что эту операцию они провели виртуозно, сумев обойти все капканы стороной.

Необычно теплый для января день. На корнях буреломного отвала, как весной, наливаются солнечным светом и, созрев, падают первые капли. Потепление особых восторгов у меня не вызывает. Ночью подморозит, снег зачерствеет твердой коркой, и соболя вообще перестанут тропить.

На путиках одни разочарования. Порой схватывает отчаяние, но я снова беру себя в руки, внушая, что времени еще достаточно, что еще есть возможность наверстать упущенное. Правда, с каждым днем все это становится похожим на самообман.

Единственная отрада и отдушина от неудач и неприятностей для меня в эти дни - обед в ясный тихий день. Выберешь между деревьев солнечный пятачок. Положишь камусом вверх лыжи, на них рукавицы. Под ногами умнешь ямку. Неторопливо достанешь из рюкзака сухарь, термос с чаем. Удобно устроишься и сидишь среди млеющих под горячим потоком полуденных лучей(*1) великолепных кедров. В сладкой дреме стоят сопки. Редкое постукивание снующего по стволу дятла и невнятное бормотание ручья под снегом лишь подчеркивают сонную тишину. Солнышко ластится, пригревает. Кожа ощущает каждый лучик, каждый зайчик. На душе становится легко и свободно. Забываешь на время о неудачах. Открываешь термос и с блаженством пьешь душистый сладкий чай, устремив мечтательный взор на горные дали, легкие облака, бесцельно плывущие в прозрачной лазури...

Три дня провалялся в жестокой простуде - угодил полынью на Разбитой. От избытка свободного времени так наточил ножи и топор, что руки теперь все изрезаны.

На четвертый день рискнул поколоть дров и тут же сломал топорище. Пришлось тесать новое. Через час удобная ясеневая ручка была готова. Развалив несколько чурок устал и, чтобы немного отдохнуть, стал прогуливаться по становищу, любуясь окрестностями.

Над головой тонко звенели серебряные колокольчики. Это стайка клестов облепила соседнюю ель и, перезваниваясь, принялась шелушить еловые шишки, ловко вытаскивая вкусные семена. Сейчас клесты едят больше обычного - родились птенцы, и родители едва успевают кормить прожорливых деток кашицей из этих семян. Трудный экзамен придумала природа для них. Январь и февраль, мягко говоря, не самое лучшее время для вскармливания потомства.

Все же удивительно хорошо в тайге. И дышится легко, и думается свободно. Прав был Новиков-Прибой, говоря, что «охота - лучший санаторий».

Вечером, затопив печь, вышел за водой. Оглянувшись, увидел, как робко проклевывается дым из трубы. Остановился и стал наблюдать. Первые секунды он выползал вяло, как бы нехотя. Постепенно жиденькая струйка оживала, набирала силу, и через пару минут из трубы уже вылетал упругий густой столб. Печь энергично заухала. Дым стал светлеть, и показался первый язычок пламени - красный, трепещущий, и вскоре не язычок, а огнедышащий шпиль взметнулся ввысь, освещая наше жилище. Печь запела удовлетворенно, ровно, и чем сильнее становился жар в ее чреве, тем чище и выше звучала ее песня.

Ну, как снова не вспомнить поговорку: не было ни гроша, да вдруг алтын. Проверял Фартовый (опять он!). У первого же капкана кто-то метнулся за дерево. Это был соболь. Зверек рвался прочь от страшного места, но «челюсти» ловушки держали крепко. В ярости соболь набрасывался на них, бешено грыз железо, кроша зубы. Однако все усилия были тщетны. Капкан не отпускал.

Я первый раз видел соболя живым. В движении он смотрелся еще более эффектно: грациозный, ловкий и бесподобно красивый.

Прижав рогулькой к снегу, я взял его в руки и разглядел как следует. Оказывается, глаза соболя на свету горят как изумруды, тогда как в тени похожи на черные смородины. Взгляд бесстрашный, мордочка настолько добродушная, что даже не верится, что перед тобой отъявленный хищник.

Чтобы усыпить зверька, я использовал известный у звероловов прием «заглушку». В выразительных глазах соболя, еще более почерневших от боли, появилось недоумение, как у человека, смертельно раненного другом. Не было в них ни злости, ни страха. Только удивление и укор. Сердце, устав биться, сокращалось чуть заметно. Тело обмякло, голова поникла, лапы вытянулись. Глаза затуманились, стали тусклыми, невыразительными.

Этот пронизывающий душу взгляд, это превращение красивого, полного жизни зверька в заурядный меховой трофей все перевернуло во мне, и я разжал пальцы. Через некоторое время соболь зашевелился и медленно поднял головку. Смотрел он по-прежнему убийственно спокойно. В такие минуты, наверно, и проявляется истинный характер. Его поведение резко отличалось от поведения норки в такой же ситуации. Та до последней секунды злобно шипела бы, пытаясь вцепиться в любое доступное место зубами и когтями. Соболь же понимал, что противник намного сильней и борьба унизительна и бессмысленна. Благородный зверек!

Я почувствовал, что потеряю всякое уважение к себе, если убью его.

Решение пришло мгновенно, без колебаний. Я положил соболя на снег. Тот не заставил себя долго ждать: встрепенулся, замер на секунду и небольшими размеренными прыжками не оглядываясь побежал в глубь тайги. А мои руки еще долго хранили тепло его шелковистой шубки.

Кто-то из мудрых циников, великих знатоков человеческих душ, сказал: «Бойтесь первого порыва, ибо он бывает самым благородным».

Так наверное и я: повиновавшись мгновенному движению души и отпустив на волю буквально из рук великолепную добычу, уже через несколько минут испытывал трезвое раскаяние - за шкурку с такого зверька я получил бы немалые деньги.

Но потом, вернувшись домой и много позже, вспоминая этот случай, я понял, что был прав перед собой, что все это было не зря! И что стоило поймать такого чудесного соболя, а потом отпустить его только для того, чтобы ощутить это внезапное просветление, от которого потом хорошо на сердце долгие годы.

Летом, в городе, когда тоска по тайге особенно сильна, я закрываю глаза, запрокидываю голову к солнцу, и в этот момент передо мной возникает одна и та же картина: темно-коричневый соболек, спокойно и достойно бегущий по искристой белой пелене. На душе сразу становится легко и радостно, будто повидался со старым другом.

Спустившись с кручи на пойму, я буквально отпрянул от неожиданности. На слегка припорошенной лыжне отчетливо виднелись внушительные отпечатки. Крупная сердцевидная пятка, по форме напоминающая треугольник с прогнутым внутрь основанием и закругленными вершинами, окаймлена веером овальных вмятин четырех пальцев. Опять «священный дух удэ» напомнил о себе. Отметин когтей не заметно: они втяжные, и оставляют следы только, если тигр встревожен или готовится к нападению. Вскоре он сошел с лыжни и побрел по целине, вспахивая лапами снег. Тигриная борозда похожа на кабанью, но гораздо глубже, шире с более крупными стаканами отпечатков. Сразу видно, что это прошел хозяин тайги.

От тигриных траншей меня отвлекла пихта с ободранной на высоте двух с половиной метров корой. Сохатый? Да нет, не станет он глодать кору старого дерева, да и содрано мало, всего сантиметров тридцать. Ниже задира разглядел пять глубоких борозд от когтей. Сразу стало понятно - это медвежья метка. С другой стороны дерева был еще один задир, сделанный метром ниже. Интересно, почему они на разной высоте? Ведь обычно медведь старается ставить их как можно выше, чтобы другие звери робели, видя, какой здоровяк хозяйничает здесь, и остерегались нарушать границу его участка. Скорее всего, это работа медведицы и ее двухлетнего пестуна.

У подножья одной из боковых лощин я сошел с путика, чтобы снять засыпанную ловушку, а там четыре рябчика по снегу прогуливаются. К одному приблизился, так он, чудак, вместо того, чтобы взлететь, бросился удирать пешим ходом и бежал вперевалку впереди меня метров двадцать, пока я, развеселившись, с гиканьем не хлопнул в ладоши.

День завершился совершенно неожиданным подарком. Я даже оторопел, увидев, что в два капкана, поставленных просто так, на всякий случай, попались две норки.

Девственный лес трещит в объятиях жгучего мороза. Опять стынут, звонко лопаются деревья. Заиндевелые кустарники в хрустальном сиянии. Кедровая хвоя поблескивает, как соболья ость. Уплотненный воздух вливается в легкие густым жгучим настоем.

Скрипучая лыжня увела меня в верховья Буге дальше обычного. На межгорном плато сразу обратил внимание на черно-бурое пятно в снегу. Подойдя, увидел мертвого кабана. Смерть настигла его внезапно. Во время последнего урагана от сухостоины, стоящей неподалеку, ветром отломило острый массивный отщеп, и он, падая с высоты как копье, пронзил зверя насквозь. Оказывается, и в тайге происходят несчастные случаи. Только виновника не накажешь - ищи ветра в поле.

Ходить в сравнении с началом сезона стало заметно легче. Толща снега надежно укрыла поваленные деревья, кустарники, камни. Чтобы ускорить спуск, я сиганул с обрывистой кучи напрямик и внизу угодил в запорошенную яму. Лыжи изогнулись, предательски затрещали и... переломились пополам сразу обе. Закинув обломки на плечо, попытался идти по лыжне пешком, но не тут-то было. Как только обопрешься на одну ногу, так она сразу уходит в снег по самый пах. Упираясь руками, с трудом вытащишь ее наверх, но при следующем шаге все повторяется со второй ногой.

Проковыляв так несколько десятков метров, взопрел. Горячий соленый пот заливал глаза. Ноги загудели от напряжения, отказывались идти дальше. Пораскинув мозгами, срубил ольху. Вытесал из нее две полуметровые плахи и прибил их прямо на камус (коробочка с гвоздями, веревочками, проволочками у меня теперь всегда с собой). Получилось неплохо. На этих лыжах я так и проходил до конца охоты.

Довольный и гордый тем, что сумел устранить поломку, завернул на памятную протоку, где я завалил секача, чтобы пополнить запасы мяса. К туше уже стекались собольи тропки: крупные следы самцов и миниатюрные - самочек. Снег, которым я засыпал вепря, с трех сторон разрыт. Вот ведь закавыка - не знаешь, радоваться или расстраиваться.

Соболя по каким-то неуловимым для меня признакам отличают следы зверька, возвращающегося с богатой кормежки, и тоже начинают ходить на это место, поживиться. Замаскировал на подходах к мясу все четыре капкана, что лежали у меня в котомке. Кабанятиной придется пожертвовать.

В крайнем случае воспользуюсь мясом секача, погибшего во время урагана.

На Разбитой, по берегу залива, на днях опять бродил тигр. Событие уже привычное, но это интересно тем, что след пролегал по местам, сплошь заросшим густейшим колючим кустарником. Видимо, могучая кошка пыталась расчесать мех.

Вечером, после ужина, ремонтировал снаряжение и одежду. Все уже изрядно обтрепано, но надо как-то дотянуть до пятнадцатого февраля - конца сезона. От того, что скоро домой, - и радостно, и грустно. Поживешь некоторое время в городе и незаметно начнешь отдаляться от природы. Притерпишься к заасфальтированным, дышащим чадом улицам, каменным домам-клеткам, к мысли, что живешь нормально, как все. Но однажды вдруг по-новому посмотришь на одинокую старую ель, сохранившую даже в городском парке дикий, угрюмый вид и сердце острой болью пронзит тоска по нехоженой тайге, по звериным тропам и чуткой тишине зимнего леса. Пройдет несколько дней, тоска утихнет, и городская суета опять затянет с головой. Так продолжается до тех пор, пока внезапно возникшее безотчетное чувство не овладеет всеми помыслами, и вот тогда, не в силах подавить его, идешь на все, чтобы вырваться на волю, в тайгу.

Почти все мои родственники и друзья в один голос твердят: «Как можно одному? Столько опасностей! Случись беда - помочь даже некому». Раньше, не имея достаточного представления о таежной жизни, я наверняка говорил бы то же самое, но теперь с уверенностью могу возразить: в тайге опасностей не больше, чем в городе. Сами звери на обострение отношений, как правило, не идут. Те же происшествия, что случились со мной, справедливей будет отнести на счет моей неопытности.

В тайге все естественно. Жизнь проще, здоровей и, как ни парадоксально, в некотором смысле, даже спокойней и безопасней.

БЕССОННАЯ НОЧЬ

На высоких парусах разлетелись и скрылись в мареве снежные тучи. Когда я поднялся на Крутой, в небе уже царило слепящее солнце. Над гребнями таежного моря, рассеченного белой лентой реки, изредка скрипуче гнусавил ворон.

Крутой, наконец, расщедрился и подарил весьма крупного соболя приятного шоколадного цвета. Поднял добычу, чтобы освободить от капкана, а у него и на второй лапе капкан, только без цепочки. Тут я смекнул, что это тот самый самец, что в декабре ушел! Здоров чертяка! Мне, еще, когда ставил капкан, показалось странным: отпечатки лап крупного самца, а прыжки короткие. Судя по его бравому виду, не заметно, чтобы он недоедал. А я-то расстраивался, боялся, что погибнет.

Возвращался в лагерь благодушно напевая сочиненные на ходу куплеты.

Не ищите меня у людей,
Среди них я случайный гость.
Я живу там, где воздух чист,
А на тропах зверей помёт.

Не ищите меня в городах
Хоть любитель я кабаков,
Ведь мой дом в горах
У говорливых вод.

Здесь друзья мои - добрые звери,
И хранитель зверей - дикий лес.
И мы вместе уходим на север,
Где еще не бывал человек.

Год от года теснят нас все дальше
И осталось пройти лишь Таймыр.
Нам на плечи уж давит тяжесть
От дорог и глубоких стремнин.

Ничто не предвещало того испытания, которое предстояло мне выдержать этой ночью. Я уже готовился ко сну под невеселое завывание все усиливающегося ветра, как его резкий порыв наполнил палатку таким густым и едким дымом, что пришлось откинуть полог. И тут раздался жуткий волчий вой. Душераздирающее «ыууу-ыу» понеслось над распадком, будоража тайгу. По спине побежал колючий озноб, руки сами нащупали и вынули из щели между спальником и брезентовой стенкой палатки ружье и привычно вогнали патрон с картечью. Остальные патроны и нож легли рядом.

Вой доносился от подножья сопки, вплотную подступившей к ключу. Чтобы отпугнуть зверей - волки зимой поодиночке, как правило, не ходят - высунул из палатки ствол ружья и полоснул ночь резким, как удар бича, выстрелом. Вой прекратился, но ненадолго, а вскоре раздался, как мне показалось, еще ближе.

Страх парализовал меня. Я понимал, что нужно немедленно что-то предпринять, однако оцепенело сидел, стиснув ружье, боясь пошевелиться, прислушиваясь к каждому шороху. Даже когда наклонялся над печкой подложить дров, оружие не выпускал. Воображение рисовало ужасную картину: волки уже окружили палатку и готовы ворваться и растерзать меня.

Время, словно заключив союз с волчьей стаей, тянулось невыносимо медленно. Мороз крепчал. Дров оставалось мало: ведь я не рассчитывал топить всю ночь. Приходилось экономить каждое полено. И все же к трем часам я положил в топку последнее, что годилось для поддержания огня - ясеневый столик. Скоро прогорел и он. Палатка стала быстро остывать. Холод проникал сквозь одежду все глубже и глубже.

Я сознавал, что если тот час не залезу в спальник, то замерзну окончательно, но сделать это мешал страх: в мешке я буду скован в движениях и не смогу обороняться. Что предпринять?

Мысленно перебрал все вещи, находящиеся в палатке: можно ли еще чем-нибудь поддержать огонь? Но, увы, ничего не находил, а дрова были рядом! Рядом и в то же время невероятно далеко - выйти из палатки и пройти десять метров до груды поленьев меня сейчас не могла заставить никакая сила. Ненадежное брезентовое убежище представлялось неприступным бастионом, покинув который, я становился беззащитным.

В печке дотлевали последние угольки. В конце концов, здравый смысл победил страх, и я, с трудом распрямив затекшие ноги, придавил края палатки спальником Луксы. После этого обутый, с ножом в руках забрался в мешок, где и провел остаток ночи в тревожном забытьи. Сквозь дрему прислушивался к волчьему вою, вздрагивал от каждого шороха. По мере того, как ночная мгла сменялась робким рассветом, во мне нарастала злоба на волчье племя. Восходящее солнце вливало в мое сердце смелость, изгоняя вместе с темнотой рабское чувство страха.

Вой не прекращался. Я проверил ружье, воткнул в чехол нож и, готовый к схватке, откинул край брезента. Солнце виднелось в проеме между сопок. Земля была чуть припудрена порошей. Держа ружье наизготовку, крадучись, прошел мимо груды дров к месту, откуда волк выл в последний раз. Я должен был непременно убить его, и даже мысль, что волк не один, что там, быть может, целая стая, уже не могла остановить меня.

Подойдя к сопке, я огляделся, пытаясь понять, куда они могли так быстро и незаметно разбежаться. Нигде не было ни единого волчьего следа.

И вдруг прямо над моим ухом раздалось громкое, тягостное завывание.

Я вскинул ружье - стрелять было не в кого! Повторяющийся через разные промежутки времени вой издавала старая ель, раскачиваемая ветром. Я захохотал, как ненормальный. А еще распелся как герой: «Здесь друзья мои - добрые звери, и хранитель зверей - дикий лес...» Эхо испуганно заметалось между сопок.

Страх отнял у меня ночью способность трезво мыслить, иначе я бы сообразил, что волк не станет всю ночь сидеть возле палатки и выть, не испугавшись даже выстрела.

Когда вечером я вернулся с охоты, вой прекратился и больше я его никогда не слышал.

ТАЙГА ЛЕЧИТ

На Фартовом ни один из двадцати капканов не сомкнул челюстей. «Ну, ничего, цыплят по осени считают», - хорохорился я.

Есть на этом путике одно приветливое место, которое не хочется покидать. Это обширная, заснеженная поляна в изумрудной раме патлатых кедров. На Буге всюду, куда ни пойдешь - сплошная непролазная чащоба.

И вдруг открывается чистое пространство, по которому слабый ветерок перекатывает желтые волны вейника. Этот контраст поражает, будит воображение. Мысленно представлялись картины давних событий, которые могли происходить на этой поляне.

Виделись дымящиеся юрты, охотники, возвращающиеся с богатой добычей. А совсем близко, в темном распадке, притаились в засаде жестокие воины враждебного племени...

Лукса подтвердил, что здесь действительно когда-то было становище его предков, кочевавших по всему Сихотэ-Алиню. Непонятно только, почему они выбрали место, удаленное от Хора на восемь километров? Ведь река была главной дорогой для таежных жителей.

На этой поляне я всегда останавливаюсь, немного отдохнуть, насладиться ее красотой. Невольно вспоминался брошенный поселок золотоискателей в Якутии у подножья перевала на Гонам, где мы оказались во время поисков Юры и Саши. Картина, надо сказать, довольно удручающая: стоят крепкие, добротные дома из лиственницы. В каждом дворе баня, летняя кухня, сарай. В центре поселка возвышается двухэтажный дом. Рядом с ним постройка с ржавым листом, на котором угадываются буквы «МА...». Но все улицы, дворы, огороды сплошь заросли молодыми деревцами.

Мы обследовали поселок в надежде найти следы пребывания ребят.

В одном из домов на некрашеном полу я увидел куклу в выцветшем платьице. Горло невольно сдавило. Лет пятнадцать назад здесь было шумно, многолюдно. В каждом доме бурлила жизнь со всеми ее радостями и горестями, а теперь тихо, как на погосте. Интересно, где сейчас хозяйка этой куклы?

И сегодня я, как обычно, остановился на краю поляны отдохнуть. В этом оазисе, защищенном от ветров, все млело и купалось в теплых, ласковых объятьях солнца. Расстегнул телогрейку, снял шапку. Слабый ветерок приятно холодил разгоряченное ходьбой лицо.

Наблюдаю, как на кончике ветки повисает капля с бегающей искоркой солнечного света. Когда она налилась в полную меру, искорка бешено забилась, словно не желая падать. Но, так и не сумев вырваться из тонкой оболочки, сорвалась и исчезла в снегу вместе с каплей.

От созерцания меня отвлекла севшая на голову маленькая пичуга. Ее остренькие коготки вцепились в кожу. Весело присвистнув, она дернула клювом волосок. От неожиданности я вздрогнул. А отважная шалунья вспорхнула на дерево и, возмущенно свистнув, улетела.

Спускаясь с сопки, чуть не наехал на отдыхающих косуль. Они пружинисто вскочили и в ужасе рассыпались в разные стороны. Бег у косуль своеобразный: несколько прыжков небольших и частых, затем один огромный, летящий и опять череда коротких.

Буро-коричневая окраска делала оленей практически невидимыми среди деревьев, и только белое пятно сзади (его охотники называют «зеркало>) некоторое время еще выдавало их.

Косули копытили здесь из-под снега листья и траву. Тут же крохотные овальные лежки глубиной до самой земли. Косули зимой деятельны только в утренние часы. После полудня они обычно отдыхают, пережевывая жвачку. Поднятые мной олешки, судя по толстой шее и рогам, в два раза превышающим длину ушей, четырех - пятилетки. (У молодых шея тонкая и рожки вровень с ушами.)

Под Разбитой прошла стая волков. На сей раз не мифическая, а самая что ни на есть настоящая. Вожак - матерый волчище, отпечатки лап десять на шесть с половиной. У остальных заметно мельче. По форме след волка похож на собачий, но отличается расположением пальцев.

Шли гуськом, след в след. Только на крутом повороте у поваленного кедра видны разброды. Судя по ним, в стае, кроме матерого, два прибылых(*2) и два переярка(*3). Эти лыжни не боятся. Прошли прямо по ней.

Одинокий скиталец тигр, делая очередной обход своих владений, вышел на след волчьей стаи и двинулся по нему. Теперь, надо думать, серые не скоро появятся. Тигр задаст им перца, отомстит собачьему племени за притеснения своих родственниц. Тем белее, что могучие кошки большие любители волчатины.

По моим наблюдениям, по Буге ходят два тигра. У одного из них под ясенем, возле Разбитой, что-то вроде уборной. Уже не первый раз вижу здесь кое-как присыпанные снегом экскременты, имеющих вид грубых веревок из шерсти.

На обратном ходе вышел на Хор посмотреть, не появились ли там норки. И не зря. По берегу петляли два свежих следа: самки и ее кавалера. Следы пересекали реку и терялись в тальниках. Я сошел на лед, но, где-то у середины снег начал плавно уходить из-под ног. Я не успел еще даже осознать происходящего - ноги сами отбросили меня назад. А на том месте, где я только что стоял, свинцовая вода заглотила толстенный снежный пласт и угрожающе бурлила, требуя новой порции.

Лежа на спине у самого края полыньи, я загребал снег руками, отталкивался лыжами, чтобы подальше отодвинуться от образовавшегося окна. Потом перевернулся на бок и лихорадочно пополз прочь. И только очутившись на берегу, облегченно вздохнул.

По кромке провала было видно, что лед, под толстой снежной шубой, подмыло бурным течением и остался только тонкий верхний слой, который и рухнул, стоило мне ступить на него. Не успей я откинуться назад, при таком сильном течении с лыжами меня тотчас затянуло бы под лед.

Этот урок лучше многократных наставлений Люксы научил выходить на реку только с посохом и проверять прочность ледяного панциря перед каждым шагом.

Ура-а! Ура-а! Лукса пришел! Изрядно исхудавший, побледневший, но веселый и все такой же неугомонный. Тут же с диким восторгом носился по стану поджарый Пират. Тоже отощал на скудных гвасюгинских харчах.

Я сбросил ему с лабаза увесистую кетину. Собака благодарно лобызнула меня и набросилась на любимое лакомство. Лукса тем временем рассказывал:

- Немного подшаманили и ладно. Хотели еще неделю держать. Отговорил. Задыхаться стал в каменном мешке. Каждую ночь Буге снился. Никак нельзя нашему брату без тайги. Панты вот принес, - показал он бутылочку с густой темно-коричневой жидкостью, - Панты и Буге быстрее вылечат.

Долго сидели. Старый охотник был возбужден возвращением, а я истосковался по живому общению. Разговаривая, невольно прислушивался к своему голосу. Поначалу мне казалось, что говорю не я, а кто-то другой. Настолько отвык от собственной речи.

Узнав, что днем я чуть было не отправился кормить рыб, Лукса помрачнел:

- Чего так делал? Река - обманщица. Как-то со мной еще хуже было. Думал, не выберусь.

Он раскочегарил потухшую трубку и, попыхивая, продолжал:

- Случилось это после Нового года. Все разошлись по участкам, а я загулял. Вертался один. Нартовый след шел вдоль полыньи. Дело обычное. Вдруг слышу «трх, трх» - лед лопается. Не успел опомниться, как закачался, будто в оморочке. Хотел по нартам перепрыгнуть на торос, но льдина маленькая, накренилась, и я в воду свалился. Одна лыжа, когда падал, с ула слетела, а вторая, как парус, по течению потащила. Не знаю, как успел в край полыньи вцепиться, да ногой вертануть. Спасибо Пудзе, крепление сразу съехало. Лед гладкий, руки скользят, удивляюсь, как выбрался. Целый месяц болел, елка-моталка. С рекой, паря, не шути. Не ленись, прежде чем сделать шаг, всегда лед проверяй. Ну ладно, говорим, говорим, а надо бы поесть. Вот хлеб свежий принес, да еще кой-чего. Садись, пировать будем.

Старик извлек из котомки и огромный кусок копченого мяса, завернутый в тонкую грязную бумагу. Вид ее, надо признаться, не возбуждал аппетита. Мне даже показалось, что она покрыта плесенью. Но медвежий окорок оказался великолепным, и мы его прикончили в два счета.

Лукса взглянул на промасленную бумагу и покачал головой:

- Совсем грязная стала.

«Не то слово» - подумал я, нисколько не удивляясь тому, что старик сунул бумагу в печку. Через минуту он извлек ее оттуда и бросил на лапник: она была целехонька, только стала чище и белее. Впрочем, зеленые пятна, которые я вначале принял за плесень, на ней сохранились.

Взяв еще теплую диковинку в руку, я никак не мог отделаться от ощущения, что это простая оберточная бумага.

- Откуда у тебя это?

- На горе Ко в камнях много такой. Удобная - не рвется, в огонь бросил, опять чистая.

Тут только я догадался, что это знаменитый минерал даннеморит, который встречается в горах Сихотэ-Алиня.

НЕ СЕРДИСЬ, ПУДЗЯ

Ночью снилось, будто кто-то тянет меня за ноги в черную бездну. Я отчаянно цепляюсь за лед, но руки скользят, и я погружаюсь все глубже и глубже. Проснулся весь в поту и долго не мог успокоиться.

Лукса уже оделся и, позавтракав, ушел откапывать капканы. Через полчаса я тоже был на лыжах и брел по Глухому. Он вполне оправдал свое название. На нем действительно все по-прежнему глухо. Даже ни одного свежего следа не появилось.

Вернувшись к становищу, стал колоть дрова на вечер. Вскоре подъехал шатающийся от усталости Лукса. Я обратил внимание, что он сильно возбужден.

- Что-нибудь случилось?

- Отгадай загадку, - предложил он вместо ответа, - в липе сидит, скребется, пыхтит, тронешь - рычит.

- Медведь?

- Точно, гималайский. Тепло, вот и проснулся. Со стенок сухую труху соскребает. Постель мягче решил сделать. Пойдешь завтра со мной?

- Ты еще сомневался?! - обиделся я.

Весь вечер тщательно готовились. Луксе отливал в колупе(*4) пули и при этом сокрушался, что тигр часто бывал на путике.

- Не буду туда пока ходить. Увидит, что его следы топчу - всякое думать начнет. Не поймет - сердиться будет.

- Лукса, ты же говорил, что тигр очень умный зверь. Все понимает.

- Да, куты-мафа, что думаешь даже знает. Подумаешь: не буду стрелять, - он понимает и тоже думает: не буду его трогать. Но когда куты-мафа далеко, он не слышит, что я думаю, не поймет, зачем я хожу, и будет сердиться.

Я не раз слышал, что некоторые промысловики до сих пор настолько боятся тигра, что когда он появляется на их участке, бросают охоту и покидают это место, случается и навсегда.

Сам Лукса принес четырех соболей и, хоть прошло больше месяца, ни один из них не попорчен мышами. А секрет прост - Лукса придумал способ, как обхитрить этих вездесущих грызунов: ставит ловушки возле молодых гибких деревьев. Ствол низко пригибает и закрепляет его в горизонтальном положении за обрубок сучка. Цепочку же прикручивает к макушке. Когда соболь, угодив в капкан, начинает биться, дерево выпрямляется, и жертва повисает в воздухе. Мышам она недоступна, а птицы соболей не трогают.

Закончив приготовления, Лукса раскурил трубку и глубоко задумался, глядя по обыкновению сквозь щель на огонь в печурке.

- О чем думаешь? - потревожил я его.

- Так, вспоминаю... Раньше ведь как было? Перед большой охотой к шаману с белым петухом ходили. Шаман надевал шапку с рогами. На лицо маску - хамбабу. На пояс вешал кости медведя, рыси, железные погремушки. Бил в бубен, в тайгу вел. Там большой костер жгли. Котел с водой ставили. Шаман вокруг ходил, свои слова говорил, пахучим багульником дымил. Злых духов прогонял. Как вода закипит, петуха в котёл бросали - Пудзе подарок делали. Только потом на охоту шли. Сейчас так не делаем. А хороший охотник всё равно без добычи не возвращается.

Встали одновременно, как по команде. Не спеша, внимательно проверяя все, собрались. Продули стволы ружей. Заткнули их комочками мха. Лукса набил печь сырым ясенем, закрыл поддувало: «Пока огонь в печке -удача с нами». И, взяв Пирата на поводок, скомандовал «га»(*5). Вначале шли по долине ключа, потом, свернув в один из боковых распадков, карабкались по косогору.

Чем дальше, тем круче становился склон, и все чаще приходилось, держась за стволы деревьев, подтягиваться на руках. В одной из лощин, закрытой со всех сторон, Лукса неожиданно остановился.

- Передохнем?- спросил я. Тот вместо ответа показал на огромное дерево справа от нас и тихо сказал: - Пришли. Здесь.

Липа была старая, с раздвоенным стволом и темным зевом у развилки.

Пират, почуяв запах зверя, вздыбил шерсть и взволнованно завертелся вокруг дерева, шумно вынюхивая, откуда сочится медвежий дух. Найдя самое тонкое место, он принялся грызть ствол, повизгивая от возбуждения.

Лукса скинул лыжи и подошел к нему. Прислушался. Внутри было тихо.

Я тем временем выбрал метрах в шести чистую площадку. Утрамбовал снег, обломил закрывающие обзор ветки кустарников. Тот, кто бывал на медвежьей охоте, представляет, с какой тщательностью всё это выполнялось.

Затем Лукса поручил мне держать под прицелом медвежий лаз, а сам достал топор и ударил несколько раз обухом по стволу. Стаи снежинок закружились в воздухе, мягко ложась на землю. В томительной тишине, казалось, был слышен шелест их падения. Лукса стукнул ещё, но косолапый или крепко спал, или затаился. У меня стали мерзнуть руки. Указательный палец не чуял спускового крючка. Нервный озноб усиливал ощущение холода.

Наблюдательный наставник подошел, чтобы дать мне возможность согреться и вместе обмозговать, как лучше разбудить белогрудого.

- Будем стрелять по стволу. Заденем - вылезет, - предложил он.

Поочередно всадили в дерево четыре пули, стреляя каждый раз всё ниже и ниже, но внутри было по-прежнему тихо. Теперь взял лаз под прицел Лукса, а я принялся рубить отверстие в тонком месте, подсказанном собакой.

Дерево не поддавалось, и когда я устал, Лукса сменил меня. Прорубив, наконец, маленькую дырочку, он припал к ней глазом. Через некоторое время обернулся ко мне, приложив обе руки к щеке. Всё понятно - спит лежебока. Я подошел и тоже заглянул в дупло. Густо пахло прелой древесиной. Когда глаз привык к темноте, разглядел внизу свернувшегося в гнезде медведя. Его черная шерсть чуть колыхалась, и мне даже почудилось, что я слышу сладкое посапывание.

Чтобы не портить медвежью квартиру, решили поднять мишу и стрелять на выходе. Лукса отломил длинную ветку и заостренным концом начал тыкать в податливую плоть. Медведь рявкнул и, видимо, схватил ветку лапой, так как она мгновенно исчезла в дупле. Потом гулко заворочался и стал карабкаться вверх по пористым стенкам древесной трубы. Из лаза показались широкие лапы, оскаленная пасть.

Я торопливо выстрелил. Медведь взревел и, к нашему ужасу, медленно скрылся в утробе липы. Глухой увесистый удар подтвердил преждевременность моего выстрела.

Старый зверобой наградил меня свирепым взглядом и, срезав ветку потолще, потыкал медведя. Тот хрипел, но не реагировал на болезненные уколы. Нам не оставалось ничего другого, как добить его прямо в дупле. Суеверный Лукса сказал традиционное: «Не сердись, Пудзя, состарился совсем медведь. Пошел в нижнее царство».

Вырубив топором дыру, вдвоем кое-как вытащили зверя. Когда рассматривали его в «глазок», Лукса определил: пестун. Мне же показалось, что перед нами чуть ли не медвежонок. Но мы оба ошиблись. «Медвежонок» оказался довольно крупным медведем килограммов на сто тридцать - сто сорок (гималайский медведь мельче бурого). В дупле, у самого дна, в мягкой трухе было глубокое комфортабельное ложе, оно-то и скрадывало истинные размеры хозяина.

Не теряя времени, начали свежевать добычу. Шуба была шикарной. Иссиня-черной, с серебристым глянцем; основание шеи охвачено лентой в виде белоснежной чайки. Из-за этого пятна гималайского медведя часто величают белогрудым. На голове комично торчали большие округлые уши. Глядя на длинные, острые клыки, я невольно съежился, представив себя перед такой пастью. Верхний клык был наполовину сломан и, по всей видимости, давно - место слома уже отполировалось.

Шкуру снимали старательно, так как Лукса обещал после выделки подарить её мне.

Надо сказать, медведь нам достался знатный. На боках и ляжках слой сала в пол-ладони, на спине и лапах - в палец, а внутренности так буквально залиты жиром.

- Запасливый лежебока, - радовался Лукса.

Закончив свежевать, разрубили тушу на части и забросали снегом. Лукса отложил свои любимые сердце и печень, а также солидный кусок мякоти и шкуру в сторону, чтобы взять с собой. Кроме того, он вырезал и целебный желчный пузырь, предварительно перетянув шейку веревочкой. Взглянув на меня искоса, он вынул глаза медведя и, подойдя к дереву, положил их на толстый сук, навстречу первым лучам солнца.

- Пусть Пудзя видит, что мы соблюдаем все законы, - сказал охотник.

Пока разделывали добычу, двигались мало и основательно продрогли, к тому же нестерпимо хотелось пить. Я собрал сушняк и запалил костер. Повалил густой дым. Горячие языки пламени пробились сквозь него и с веселым потрескиванием разбежались по веткам во все стороны и, слившись в трепещущее полотнище, метнулись в холодную высь.

Старый охотник в своей котомке всегда носил двухлитровый котелок с мешочками сахара и чая. Я набил в него снега и подвесил на косо воткнутую палку. Лукса подложил ещё сучьев и, блаженно сощурив глаза, пододвинулся к костру:

- Люблю огонь. Он как живой. Рождается маленьким светлячком, а начнет есть дрова, вырастает в жаркое солнце. Обогреет человека и умирает.

Действительно, огонь обладает необъяснимой притягательной силой. Когда глядишь на переменчивые языки пламени, то не в силах отвести взор от завораживающей непредсказуемой игры света. В такие минуты отрешаешься от всего окружающего и словно попадаешь под гипноз невидимых сил. Недаром наши предки поклонялись огню.

- Костер обещает ясную погоду, - неожиданно изрек Лукса. Я с удивлением глянул на него.

- Чего глаза вывернул? Не на меня смотри, а на костёр, - довольный произведенным эффектом, проворчал охотник. - Видишь, по краю костра угли быстро покрываются пеплом - быть солнцу. Если тлеют долго - быть снегу.

Попив чаю, мы быстро собрались и зашагали домой.

Добрались засветло и пировали до ночи. Лукса, забыв про болезни, отправлял в рот самые жирные куски. Когда ели наваристый бульон с сухарями, у меня во рту что-то хрустнуло. От неожиданности я охнул. Неужели зуб? Схватил зеркало - точно: передний зуб обломился.

- Отомстил миша, - со страхом прошептал Лукса.

- Миша тут ни при чем. Зуб был мертвый, просто время пришло - возразил я, хотя тоже невольно подумал о сломанном клыке медведя.

ТАЛА

Я не верю ни в приметы, ни тем более в вещие сны, но сегодня опять случилось настолько точное совпадение, что невольно начинаешь относиться ко всему этому серьезней. А приснилось мне, что поймал двух соболей, причем второго - в последнем капкане в конце путика. На охоте всё так и произошло. Первого снял в теснине между гор. Правда, если бы прошел хоть небольшой снежок, то я уже вряд ли разыскал бы его: от постоянных ветров снег спрессовался, и соболь тащил капкан с потаском, оставляя за собой едва заметные царапины. На мое счастье, потаск застрял в сплетении виноградных лоз и зверек не сумел уйти дальше.

Второй действительно оказался в последнем капкане под скалистой кручей.

Вечером, выслушав мой рассказ, Лукса сказал: - «Настоящим охотником стал. Хороший охотник видит зверя сквозь сон, - и, задумчиво глядя в огненный зев печурки, продолжал: - Человека шибко трудно разглядеть, но на медвежьей охоте сразу видно, кто ты. Я всё думал, что за парень? Городской, а в тайгу пошел. Боялся, опасность будет - оробеешь, подведешь.

Теперь так не думаю. Возле медвежьей квартиры не всякий может стоять. Давай, бата, следующий сезон опять вместе соболя промышлять. Как лед унесет нартовый след, зимовье поставим. Тепло, просторно будет».

От таких слов у меня приятно защемило сердце. Судорожный комок сдавил горло. Не в силах вымолвить ни слова, я с благодарностью пожал сухую, но крепкую руку. Нахлынувшее чувство признательности искало выхода. Хотелось сделать что-то приятное для этого скупого на похвалу человека, ставшего мне близким за время охоты. Я снял с себя серый, толстой вязки шерстяной свитер и смущенно протянул ему:

- Возьми.

Лукса обрадовался подарку как ребенок.

- Спасибо, бата. Надевать буду, тебя вспоминать буду.

Да, мне здорово повезло с наставником. Впервые я по-настоящему осознал, как мне не хватало Луксы, в тот день, когда он вернулся из больницы. С ним было легко и интересно, как с очень близким человеком, с которым можно пройти бок о бок всю жизнь. Кроме того, общение с бывалым охотником помогло многое переосмыслить. Я стал лучше понимать тайгу, повадки зверей, птиц, осознавать себя частицей этого великолепного цельного мира, ответственность за его сохранение.

Через неделю заканчивается промысловый сезон. Покинут свои участки охотники, и на всем протяжении Хора, от истоков до Гвасюгов, река опустеет. А кажется, совсем недавно я вынул из капкана своего первого соболя. Вот уж действительно - время на охоте течет медленно, только когда готовишь ужин.

На обрывистых южных берегах ключа снег начал подтаивать. А кое-где уже выросли робкие сосульки. В воздухе появился едва уловимый хвойный аромат. Тонконогий паук, обманутый теплом, вылез из своего убежища, и смело разгуливает по отмякшему покрову.

И эхо сегодня в сопках было бесподобным. Особенно громко звучало оно в конце Глухого. В этом месте путика растет диковинное, искореженное временем дерево, внешне похожее на нечто среднее между елью и кедром. Называется оно тис, или «негной-дерево». Из-за обилия веток с плоскими хвоинками на нем в течение зимы всегда скапливаются горы снега, и, видимо, по этой причине верхушка этого дерева обломана, а ствол расщеплен почти до основания. Отчего дерево стало похоже на старый гриб с треснутой красноватой ножкой и толстой слоеной шляпкой - белой сверху, зеленой снизу.

Негной-дерево доживает до сказочного возраста в три-четыре тысячи лет. Растет оно очень медленно и набирает метр в обхвате, к исходу своего двадцатого века. Мой тис, судя по толщине ствола, был старцем ещё до образования Киевской Руси.

Тис - самое древнее, но, к сожалению, вымирающее дерево. Относится он к хвойным, но хвоя ядовита и почти не содержит смолы. Вредители избегают его. За странные для хвойной породы плоды, похожие на крупные ягодки рябины, тис ещё называют елью с красными ягодами. На своих путиках я встретил всего два таких дерева: здесь и на Крутом. Оба не первой молодости, а принять эстафету, длящуюся миллионы лет, некому.

С обхода пришел раньше обычного. Решил порыбачить под скалами напротив становища. Наскоро попив чаю, спустился на лед. Разгреб улами снег, и из-под лезвия топора полетели граненые, с хрустальным переливом осколки. Через десять минут лунка уже манила черным оком. Опустил в непроницаемую воду «краба» и, подергивая леску, склонился в ожидании. За полчаса ни одной поклевки. «Надо бы перейти на границу между спокойной водой залива и стремительным течением реки. Там должна быть рыба», - заколебался я, как вдруг почувствовал неожиданно резкий рывок.

Тотчас подсек и, перехватывая, потянул леску на себя. Она больно врезалась в пальцы. Рыба сопротивлялась отчаянно, но всё-таки это был не тот пудовый таймень, с которым мне довелось тягаться на Арму лет шесть назад. Вскоре крупный, упругий ленок, отливая пятнисто-коричневой чешуей, забился на снегу. За ним с интервалом в несколько минут вытащил ещё двух. После этого - как обрезало, клев прекратился. Я закинул улов на лабаз, к ужину Лукса приготовил отменную талу(*6). Тот, кто ел, подтвердит - в мире нет ничего вкуснее.

Приготовить её может каждый. Для этого необходимо только поймать ленка, а ещё лучше - тайменя. Слегка подморозить, потом отсечь голову и хвост. Вдоль спины и брюха надрезать шкуру и снять её. Затем от хребта отделить мякоть и аккуратно нарезать тонкую янтарно - жемчужную лапшу. Посыпать её солью, сбрызнуть уксусом, перемещать и снова подморозить. Всё. Блюдо готово. Да какое! В тайге много деликатесов, но вкуснее этого я ещё не едал. Кладешь щепотку лапши на язык и во рту тает что-то божественное.

ЩЕДРЫЙ БУГЕ

Ночью прошел самый обильный за эту зиму снегопад. Тайга стала густой, как летом, только не зеленой, а белой. Ветви, придавленные тяжелой кухтой, безвольно согнулись до самого низа.

Не напрасно все же я держал весь сезон несколько капканов на приманку. Сколько раз приходилось подправлять просевшие хатки, докладывать мяса. И вот пробил их час. Не хватает уже соболю мышей. Многочисленные в начале зимы, теперь они редко попадаются ему на обед. Опытный Лукса еще в ноябре говорил, что к концу зимы соболь все равно пойдет на приманку.

На Фартовом у меня стояло три хатки. В первой соболь, доставая мясо, как-то изловчился и переступил тарелочку. В другой, ещё до прихода соболя, в капкан попалась сойка. Соболь, не будь дураком, съел и её и приманку. Надеясь, что он вновь посетит это место, я положил новый кусок кабанятины, перенасторожил ловушку.

Обойдя дальнюю часть путика, завернул на обратный ход и увидел на мертвой пороше свежайший след соболя, скрывавшийся в широком зеве распадка. «Попробую догнать», - загорелся я. След попетлял по склонам и привел... к хатке, оставленной мною три часа назад.

За небольшой отрезок времени здесь произошли большие перемены.

В капкан опять угодила сойка, и два соболя, привлеченные криком, уже успели растерзать ее и отдыхали теперь в снежных норах неподалеку. Я насторожил еще три ловушки с таким расчетом, что если в одну из них снова попадет сойка, то оставшиеся не дадут соболям безнаказанно полакомится. Приманку затолкал в самый конец канала и плотно закрепил её палочками.

Уже у бивуака меня догнал довольный Лукса - снял трех соболей и всех на приманку. Быстро он наверстывает упущенное за время болезни.

Сегодня планировал вернуться с охоты пораньше, чтобы просушить, вытряхнуть спальники и наколоть про запас дров, но соболь, неторопливо бежавший поперек ключа, спутал все карты.

Глядя на свободный бег зверька, я невольно залюбовался. Сколько ловкости, изящества в его движениях. Соболек заметил меня и, почти не меняя темпа, пересек пойму и взобрался по обрывистому склону на уступ сопки.-Я с лихорадочной поспешностью рванул за ним, но, увы... Подъем, который соболь взял легко и быстро, я месил минут пятнадцать, увязая в сыпучей, как грубо размолотая соль, снежной крупе. Когда, наконец, мучительное восхождение закончилось, передо мной открылась ещё более безрадостная картина - за пологим бугром вздымалась новая стена.

Карабкаясь на нее под гулкие удары сердца, невольно вспомнил слова Луксы:

- Соболь от охотника никогда вниз не бежит. Всегда вверх уходит.

Одолев подъем, побежал вдоль следа. Он вел поперек широкой террасы и по расщелине спускался в соседнюю падь. Делал там длинную петлю и, опять вернувшись на террасу, так запетлял, что моего охотничьего опыта было явно не достаточно, чтобы расшифровать эти письмена. Сделал попытку найти выходной след, но тщетно.

В сердцах плюнул и побрел к стану собольей стежкой, не обращая на неё поначалу особого внимания, но метров через двести она неожиданно оборвалась у березы. Меня это озадачило. Обошел вокруг - дальше никаких следов. Зато между корней обнаружил хорошо обозначенный лаз. По обледенелому кольцу было видно, что им пользуются довольно часто.

Быстро сгущающаяся темнота не позволяла далее задерживаться. Я быстро обтоптал снег у ствола и насторожил возле лаза две ловушки.

Насилу дождавшись утра, чуть свет побежал к березе. Торопился, хотя мало верил, что мой беглец попался.

Но соболь угодил в капкан сразу, как только попытался выйти из убежища. Мотнувшись в сторону, он попал другой лапой во второй. Этому трофею я радовался вдвойне, так как достиг заветного рубежа - выполнил план по соболю и тем самым утер нос охотоведу, не одобрявшему решения директора госпромхоза о приеме на работу очкарика-горожанина.

В амбарчике, где соболя съели вместе с приманкой двух соек, попалась... сойка. И все повторилось по старому сценарию, в последней сцене которого я опять остаюсь ни с чем.

Практичные соболя уже понарыли вокруг жилых нор, а в стороне от них сделали небольшое углубление в снегу - уборную - и наверняка посмеиваются над бестолковым охотником, нагуливая жир на дармовом питании. Зло взяло. Сколько ж они будут дурачить меня. Выставил все капканы у лазов, на тропках, вокруг приманки и тщательно замаскировал каждую ловушку и свои следы. Времени-то осталось в обрез. Послезавтра на этом путике капканы уже нужно снимать.

Светового дня не хватает, несмотря на то, что он удлинился на два с лишним часа.

Выхожу все раньше и раньше, а возвращаюсь в поздних сумерках. Если в начале сезона я ходил по пять-шесть часов и путики были длиной не более пятнадцати километров, то сейчас путики удлинились вдвое и снег месишь уже по десять-одиннадцать часов кряду.

Сегодняшнее утро подарило незабываемый восход, напоминающий извержение вулкана. Над темным конусом горы загорелось бордовое зарево, четко оконтуренное столбами бархатно-черных облаков. Имитация извержения была настолько правдоподобной, что я даже невольно прислушался - не слышно ли гула из кратера?

Вчера разоружал Глухой, нынче очередь Крутого. Один из тех хитрых обжор, что столько дней безнаказанно пировали на дармовых харчах, все же попался. Второй оказался мудрей и вовремя покинул опасную зону, где каждый день лязгает железо.

Возле берлоги забрал остатки мяса. Лукса большую часть за эти дни уже перенес к палатке. Прорубленное в лесной квартире отверстие охотник по-хозяйски заделал двумя слоями коры, плотно прибив её к стволу деревянными клинышками: бережет берлоги на своем участке.

Почерк бега соболей изменился. Заметно, что они возбуждены, проявляют повышенную активность. Следы появились даже в таких местах, где соболю и делать вроде бы нечего. И бегают они в основном парами и все больше прямо, ни на что не отвлекаясь. Лукса говорит, что это ложный гон начался. Настоящий же гон бывает в июле, а поскольку беременность у соболюшек длится около двухсот восьмидесяти дней, потомство появляется как положено - весной.

ПРОЩАНИЕ

Четыре месяца пролетели незаметно. Завтра выходим. Мы уже предвкушаем жаркую баню с душистым березовым веником, просторную светлую избу, чистые, мягкие постели. Всё же некоторые бытовые неудобства палаточной жизни, накапливаясь, с течением времени дают о себе знать. В зимовье они не так заметны. По крайней мере, в нем можно выпрямиться во весь рост.

Впервые собрался на охоту раньше Луксы. Над промерзшими вершинами хребта едва затлел рассвет, а я уже стоял на лыжах. Путик решил пройти обратным ходом: с утра по пойме, а потом уж по горам. Дело в том, что к полудню на пойме снег начинает таять и липнуть к камусу тяжелым бугристым слоем, сильно мешающим ходьбе.

У протоки открылась радующая взор охотника картина. Кругом капли крови, и весь провал истоптан мелкими следочками норки. А у ближнего края изо льда торчит пружина. Ну, думаю, подфартило напоследок. Ножом аккуратно обрубил лед, потянул на себя цепочку. Капкан пошел неожиданно легко и, о ужас! Между дужек торчали только коготки. Ушла!! Я совершил ошибку, прикрутив два капкана к общему потаску. Такое рационализаторство вышло боком: когда норка сдернула потаск, второй капкан сработал вхолостую. Проклиная свою «изобретательность», рванул прямо на перевал к верхним ловушкам, лелея надежду, что хотя бы здесь фортуна улыбнется мне. Но, увы...

Поначалу все эти неудачи расстраивали меня. Но с каждым шагом в душе неизвестно от чего пробуждалось и нарастало ощущение той богатырской силы, от которой, как во сне, всё легко и доступно. И оттого, что скоро домой с завидной добычей, что так весело и щедро смеется солнце, искрится снег, настроение у меня стремительно улучшалось.

Сердце наполнило невыразимое ликование, рвавшееся мощной лавиной из груди. Чтобы дать выход переполнявшему меня восторгу полноты жизни, я завопил старинный марш «Прощание славянки». Теперь можно было не бояться, что обитатели Буге, не выдержав моего безобразного голоса, в панике разбегутся.

Эта необычайно красивая и жизнеутверждающая мелодия очень точно отражала мое состояние. Мной овладело редкое, незабываемое ощущение счастья, неописуемого восторга и любви ко всему, что окружало меня. Казалось, что и тайга отвечает взаимностью, восторгаясь и ликуя вместе со мной.

Вечер посвятили упаковке снаряжения и добычи. Палатку, печку, капканы решили оставить до мая, так как Лукса предложил ставить зимовье сразу после ледохода, когда сюда можно будет подняться на моторной лодке.

Почаевничав, разлеглись на шкурах и долго обсуждали завершившийся сезон, строили планы на будущее. От мысли, что завтра покидать этот обжитой, исхоженный вдоль и поперек ключ, милые сопки - защемило сердце. Долгих восемь месяцев не будет у нас таких чаепитий у жаркой печурки, неторопливых, задушевных бесед, блаженного чувства усталости от настоящей мужской работы.

Засветло уложили рюкзаки, погрузили на нарты крупные вещи. Последний раз позавтракали в палатке. Впрягли Пирата, окинули прощальным взглядом гостеприимный ключ и, отсалютовав ему из ружей, тронулись в путь-дорогу, поочередно толкая нарты через шест-правило.

В памяти невольно всплыли строки из Юриного стихотворения:

Тайга, тайга, мне скоро уезжать...
. . . . . . . . . . . .
И где бы не лежал мой путь,
Я знаю, что вернусь к тебе обратно.

Проходя мимо «святой семейки» деревянных идолов, Лукса остановился:

- Спасибо хозяин. Мы плохие охотники, но ты много соболей дал. - И, почтительно приложив руку к сердцу, пошел дальше. Я, на всякий случай, проделал тоже самое. За время охоты у меня само собой выработалась привычка не нарушать местных языческих ритуалов.

Бесспорно, успех определяется знанием и упорством, но нередко и умудренный опытом промысловик все же терпит неудачу и в поисках её причин он готов поверить в особые приметы, предзнаменования. Хотя зачастую все дело в слепом случае, который может повлиять на исход охоты как новичка, так и бывалого охотника. Возможно, я не прав и все гораздо сложнее...

Невзлюбившая нас погода усердно пакостила и в этот день. Не успели выйти на Хор, как повалил сырой снег. Вскоре мы стали похожи на мокрых куриц. Теплый южный ветер склеивал снежинки в тяжелую влажную массу, прилипавшую к лыжам и нартам увесистыми комьями. Правда, когда лыжи, наконец, промокли насквозь, снег липнуть к ним перестал, но от «выпитой» ими влаги они стали неподъемными.

До Джанго добрались сравнительно быстро, но, продираясь через ледяную кашу свежей наледи, потратили много сил и идти дальше с прежней скоростью уже не могли.

Лукса, привычный к таким переходам, время от времени подбадривал меня, но я постепенно выдыхался. Горячий, соленый пот заливал глаза. Я шел как автомат, бездумно, в каком-то полусне, не представляя ни сколько сейчас времени, ни где мы находимся. Я не заметил, как день посерел и умер, уступив место ночи. В голове крутились обрывки мыслей, среди которых назойливо повторялась только одна: «Идти. Надо идти...»

Казалось этому кошмару не будет конца. Южный ветер как-то незаметно сменился на западный. Начало подмораживать.

Из мокрых куриц мы стали превращаться в рыцарей, закованных в ледяные латы. Каждое движение теперь требовало дополнительных усилий. Очнувшись, я заметил, что в дороге растерял рукавицы. В довершение ко всему, на правой лыжине порвалось крепление. Надо было заменить ремешок на новый, но от усталости мной овладело безразличие и я притулился к нартам.

О! Какое это было блаженство - сидеть и не шевелиться. Мысли смешались, закружились быстрей и быстрей...

Луксе понадобилось немало времени, чтобы привести меня в чувство. Крепление уже было отремонтировано. Я встал и, пошатываясь, побрел за старым промысловиком. Как добрались до стойбища - не помню. Очнулся лишь, услышав дружный лай гвасюгинских собак. К дому Луксы подошли в четвертом часу ночи.

У меня едва хватило сил раздеться и молча упасть в приготовленную постель.

Когда открыл глаза, долго не мог сообразить, где же я нахожусь. Поразили непривычное тепло, тихая музыка, простенький коврик перед лицом. Оглядевшись, наконец, понял, что я в Гвасюгах, в доме Луксы и что не надо больше заботиться о дровах, ставить на морозе капканы, ходить по целине, карабкаться в горы.

Сладко потянувшись, уткнулся в подушку и опять забылся глубоким, безмятежным сном.

(*1) Определение «горячий поток полуденных лучей» - не преувеличение. В конце января в этих широтах солнце в полдень также высоко, как в Крыму
(*2) Прибылой - этого года рождения
(*3) Переярка - прошлого года рождения
(*4) Колуп - форма для литья пуль
(*5) Га (удэг.) - пошли
(*6) Тала - блюдо из сырого мяса ленка, тайменя

Уфа
19.01.1988 г.



| Содержание | Книги | Биография | Фотоальбом | Дикие животные | Фонд | Библиотека | Ссылки | Форум |

© 2003 Камиль Зиганшин (кругосветные путешествия, книги о староверах, защита диких животных, фотографии дикой природы, писатель натуралист).
Cash Flow Club. Денежный поток. Тренинги в Уфе!.
ООО "ШОК". Сиби Уфа.