Содержание | Рецензии Камиль Зиганшин. Рецензии

Рецензии на книги автора

Светлана ЧУРАЕВА (г. Уфа, Россия, Республика Башкортостан). ВОЗВРАЩЕНИЕ ДЕТСТВА. О традициях приключенческой литературы в повестях К. Зиганшина.


Заглавие новой книги Камиля Зиганшина – «Возвращение росомахи» – может дезориентировать юного читателя: неужели перед ним новеллизация «культового» кинокомикса о Росомахе, самом популярном супергерое вселенной «Людей Икс»? Но на обложке не австралийский актёр Хью Джекман с гигантскими когтями, а силуэт симпатичного зверя на фоне леса и скал. И сама неяркая обложка – из незапамятных времён, из прошлого века, с родительской книжной полки. Она оформлена в стиле серии «Библиотека приключений и научной фантастики», основанной издательством «Детгиз» ещё в 1936 году. На форзаце – цветная картинка: улыбающаяся рысь и напуганные рысята под заснеженной елью, как живые. Иллюстрации тоже оттуда – из советских мультфильмов и книг, натуралистичные, тщательно, с любовью прописанные, без малейшего признака т. н. «современного искусства». Так что же это за книга?

Обновлённое название серии «Ретро библиотека приключений и научной фантастики» даёт абсолютно точный и правдивый ответ – перед нами старая добрая книга о приключениях. Конечно, определение «старая» не вполне подходит к изданию нынешнего года. Но заявленный жанр буквально диктует: да, именно «старая» и да – очень «добрая». Книгу Камиля Зиганшина имеет смысл рассматривать в русле, без преувеличения, вековых традиций.

     Приключенческий жанр, скорее всего, самый древний, исконный – с него и началась литература. Как только человек получил способность разговаривать, он первым делом поспешил поведать о событиях, случившихся с ним. А поскольку события задержались в его памяти и показались интересными для изложения, они, безусловно, должны были быть выходящими за рамки обычного – то есть, собственно, приключениями.

Постепенно литература разделилась на массовую и сакральную – для узких, образованных, слоёв общества. Но слушателями устной истории были все, кто сумел отвлечься от дел и собраться возле рассказчика. Скучное повествование забывалось сразу, интересное – передавалось из поколения в поколение. И в постоянной огранке талантливых пересказов превращалось из алмаза байки или занимательной выдумки в бриллиант культуры.

      Так называемая литература для масс веками сохраняла неотъемлемые признаки устного народного творчества: экзотические декорации, наделённые необыкновенными качествами персонажи, динамичный сюжет, преимущественно благополучная концовка, простой и внятный язык…

      Если представить мировой художественный процесс в виде реки, то вплоть до XIX века можно наблюдать два почти параллельных, не сливающихся потока. Один из которых – массовая культура – неизменен от самых истоков, так как эстетические потребности масс не эволюционируют. А второй – авторское, творческое искусство, постоянно стремящееся освоить, создать что-то новое. Этот второй поток был ориентирован на идеи, возникающие в обществе, на поиск оригинальных путей. Отдельные элементы заносились из него в первый поток, но только те, которые укладывались в традиционную схему, причём они существенно видоизменялись и натягивали легко усваиваемую оболочку. Так случилось с рыцарским романом, который успешно существовал в двух формах – авторской и адаптированной. И именно упрощённая, совпав с потребностями масс, законсервировалась вплоть до середины XIX века, надолго пережив оригинальную. Например, в сатире «Опасный сосед» Александр Сергеевич Пушкин писал, что в притоне, где собрались купец, дьячок, безносая кухарка, шлюха и кривой лакей, «лежали на окне “Бова” и “Еруслан”…»

       Приключенческая литература до XVIII–XIX веков благополучно просуществовала в русле массовой, лишь меняя костюмы. Но, с воцарением в искусстве эстетики романтизма, приключенческий жанр вышел на принципиально новый виток развития. Идея свободной исключительной личности, творящей героические дела при необыкновенных обстоятельствах, овладела лучшими умами. Активно – «вглубь и вширь» – познавалась вселенная: мир природы, истории, мир человеческой души… В 1719 году вышел знаменитый роман Д. Дефо, положивший начало многочисленным робинзонадам, на рубеже веков Вальтер Скотт открыл жанр исторического романа…

Описания необыкновенных событий, по сути приключений, в прозе писателей-романтиков пользовались заслуженной популярностью и у широкой, и у образованной публики. Таинственность, экзотика и героические судьбы пришлись по вкусу массовому читателю. А более искушённые и требовательные личности находили в романтической прозе погружение в тайны души и духа, изысканную символику и так далее.

Наш отечественный читатель с нетерпением ждал появления «русского Вальтер Скотта», поэтому вышедший в 1829 году роман М.Н. Загоскина «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» вызвал огромный интерес. Вслед за ним были опубликованы исторические романы И.И. Лажечникова, Н.А. Полевого… И естественным образом появились вершины – «Тарас Бульба» Гоголя и пушкинская «Капитанская дочка». Кроме экзотики истории, в литературу пришла экзотика мира дикарей – «неиспорченных цивилизацией людей», особенно любимая писателями-романтиками. С выхода в 1825 году на русском языке романа Д.Ф. Купера «Шпион» началась настоящая «индейцемания». Было опубликовано два десятка куперовских романов. Светское общество всерьёз увлеклось трагической судьбой индейцев, создавались кружки в их защиту. Как иронично отметил К.И. Чуковский: «Богатая рабовладелица графиня Ростопчина даже стихи написала о горькой участи краснокожих индейцев, потому что кого же ей жалеть, как не краснокожих индейцев!»1 . Не удивительно, что вскоре – в 1831 году – прозаик и этнограф Иван Тимофеевич Калашников опубликовал роман «Дочь купца Жолобова», а в 1833 – «Камчадалка». По этому поводу В.Г. Белинский радостно воскликнул: «Калашников заткнул за пояс Купера в роскошных описаниях безбрежных пустынь русской Америки – Сибири и в изображении её диких красот»2 . А в 1839 году в журнале «Отечественные записки» 3 была опубликована повесть М.Ю. Лермонтова «Бэла». Затем одна за другой печатаются остальные повести, которые в 1840 году выходят объединёнными в роман «Герой нашего времени».

        Этот роман – великолепный образец приключенческого жанра, выполненный настоящим писателем. «Герой нашего времени» написан в соответствии с главенствующей тогда в искусстве эстетикой романтизма и при этом представляет собой хороший приключенческий роман: в нём представлена череда необыкновенных, волнующих кровь событий, происходящих в экзотических условиях с необыкновенными людьми.

Лермонтов продолжает куперовскую традицию, показывая читателю «наших дикарей» – коренных жителей Кавказа. Максим Максимович, персонаж романа, так и называет местных жителей – «дикари».

        Печорин – образцовый герой приключенческого романа и, безусловно, романтическая, т.е. исключительная, необычная личность. «Славный был малый, – говорит в повести «Бэла» Максим Максимович. – Только немного странен. Ведь, например, в дождик, в холод, целый день на охоте; все иззябнут, устанут, – а ему ничего. А другой раз сидит у себя в комнате, ветер пахнёт – уверяет, что простудился; ставнем стукнет, он вздрогнет и побледнеет; а при мне ходил на кабана один на один; бывало, по целым часам слова не добьёшься, зато уж иногда начнёт рассказывать, так животики надорвёшь от смеха». Сам Печорин прямо заявляет: «Я как матрос, рождённый и выросший на палубе разбойничьего брига»…

Позже появилась и такая разновидность приключенческого жанра, как криминальный роман, и там «отметились» большие писатели.

 

Таким образом, романтизм стал той точкой, где сошлись эстетические потребности самых разных слоёв общества, где слились два потока – литературы массовой и серьёзной.

Но с возрастанием роли денег массовая литература вновь пошла отдельным руслом. Как писал Корней Иванович Чуковский в статье «Литература и деньги» о «фабрикантах, мастеровых, ремесленниках, мелком и крупном промышленном люде, только и верящем в деньги, только и рвущемся к деньгам»: «Они купили себе за деньги свободу, откупились у господ на волю и вот в тридцатых и сороковых годах из московской, Ярославской, Новгородской губерний целые сотни этих вчерашних рабов так и хлынули в столицу делать деньги…»4

        В стране росла потребность в образовании, увеличивалось число учебных заведений, всё большее количество простых людей овладевало грамотой, то есть пополняло ряды читателей. Но при этом, в основной своей массе, оставалось верно веками выработанным вкусам. Дворянская литература была чужда новым читателям, из неё они принимали только сентиментальную и романтическую повесть. Именно потому, что она отвечала их потребностям – отвлечься от повседневности. Читателем уже мог быть не только праздный барин, но и трудящийся человек, который нуждался в отдыхе. Такому читателю нужна была та же сказка, что развлекала на протяжении столетий его предков. По определению Чуковского: «Литература стала хоть и ниже, но шире, потому что в сороковых годах появился новый читатель, появились новые слои “полуварваров”, для обслуживания которых понадобились не Баратынский, не Лермонтов, а целые полки фельетонистов. Оттого-то по всему тону литература наступившей эпохи стала вульгарнее прежней, оттого-то сразу после Пушкина началось такое страшное падение литературного вкуса; журналы и книги стали адресоваться не только к образованным барам, но и к мелкому разночинному люду, который под могучим влиянием денег понемногу накоплялся в столицах»5 . Развивался огромный слой так называемой низовой литературы, творимый выходцами из народа и для народа же.

Писатели эти брали за образец уже опробованную и полюбившуюся их адресатам форму лубка. А содержанием их произведений были, конечно же, разнообразные невероятные приключения и похождения.

        В то же время писательское мастерство в России стало превращаться в профессию. В нашей стране коммерциализация медленнее охватывала писательский цех, чем в Европе и Америке, менее охотно шло смешение «низовой» и «настоящей» литературы. Не последнюю роль в этом сыграла поздняя отмена крепостного права, существование которого позволяло писателям-помещикам пренебрегать гонорарами. Аркадий Ваксберг приводит такой факт: «…когда историограф и летописец Александра I академик Шторх стал выяснять социальный состав русских авторов, проявивших себя в литературе за первое пятилетие девятнадцатого века, оказалось, что среди них было десять князей, шесть графов, три министра, два посланника, шесть архиепископов – и так далее… Жить за счёт книг они, конечно, не собирались. А собравшись, не смогли бы: читателей было мало, тиражи книг – ничтожными; подчас требовались годы, чтобы разошёлся самый куцый тираж»6 . Известно, что одним из первых русских писателей, сделавших литературу профессией, стал А.С. Пушкин. Появление первого великого русского поэта совпало с нарождением на Руси условий, при которых литература неизбежно становилась ремеслом, дающим доходы, а издание книг – особым видом предпринимательской деятельности. Но (это важно отметить!), хотя многие хорошие российские литераторы стремились в коммерческих целях следовать читательским вкусам, всё-таки важным атрибутом ремесла считался обратный процесс – формирование вкуса читателя.

Романтизм как литературное направление остался в XIX веке, однако его эстетика оказалась очень живуча и в мировой литературе, и в отечественной. Необыкновенные личности, из которых «гвозди бы делать», весь ХХ век шли по страницам книг сквозь необычайные события революции, Гражданской войны, Отечественной… Они покоряли тундру, тайгу, да что там – сам космос! Сражались с белыми, с красными, с фашистами, с преступниками, с гоблинами… И, разумеется, отлично прижились в самом массовом виде искусства – в кинематографе.

        А к началу XXI века из серьёзной литературы настоящие герои ушли. Массовая литература штамповала наделённых самыми невероятными качествами, действовавшими в самых невероятных декорациях, картонных персонажей, от которых воспитанный на хорошей книге читатель справедливо отворачивал взор. Многие «серьёзные» писатели, стесняясь пафоса, принялись смотреть вниз – на собственный пупок и то, что под ним.

        Но постепенно, уже в новом качестве, в современной литературе стали возрождаться романтические традиции – серьёзные писатели начали повествовать об исключительных личностях в экзотических обстоятельствах. На прилавках книжных магазинов появились исторические и криминальные романы Алексея Иванова и Леонида Юзефовича, блестящие исторические стилизации Водолазкина, «Обитель» Захара Прилепина и его же «боевики»… Уже абсолютно по лекалам приключенческого романа скроена книга прошлогоднего лауреата основных российских литпремий Гузели Яхиной «Зулейха открывает глаза». В ней – и условно исторические декорации, и «дикий» край, и героиня, расстреливающая с ходу стаю волков, выкармливающая, как в сказках, сына не молоком, а кровью… Тем не менее, роман Яхиной однозначно рассматривают как факт «высокой» литературы.

И вот выходит книга Камиля Зиганшина, громко и прямо, не стесняясь, заявляющая о своей «приключенческой» природе. И обложка – в «приключенческом» стиле, и подзаголовок уже первой повести такой, что современных «мэтров» может кондрашка хватить: «Повесть о необыкновенных и удивительных приключениях охотника-промысловика в глухой дальневосточной тайге». Казалось бы, тавтология: приключение – это уже необыкновенное, удивительное событие. Да ещё и «удивительное» и «необыкновенное» – синонимы. Но если вспомнить о традициях романтизма, всё становится на места. Мы понимаем, что речь идёт о необыкновенном человеке (охотник-промысловик) в необыкновенных обстоятельствах (приключения!) в очень необыкновенном месте – не просто в лесу, а «в глухой дальневосточной тайге». От этого подзаголовка веет детством. И детством литературы – вспомним, к примеру, хотя бы жюль-верновские или куперовские подзаголовки. И детством человека – абсолютно по-детски говорится: «Приготовьтесь, сейчас такое вам расскажу!».

         В повестях о природе Камиля Зиганшина срабатывает опробованная веками пружина – точно такая же, как в любимых издавна сказках. «Умелый сказочник с самого начала обещает занимательную историю, – пишет Владимир Прокопьевич Аникин, известный исследователь народного творчества. – Сказки почти неизменно начинаются с интригующего зачина: “в некотором царстве, в некотором государстве жили-были…” или: “За тридевять земель, в тридесятом государстве жил-был царь с царицею…”»7 .

Повесть «Щедрый Буге» открывается датой – 15 октября 1974 года. Для современного юного читателя – это «давным-давно». К тому же, почти «в тридевятом царстве, в тридесятом государстве» – в ушедшей в небытие, мифологизированной стране СССР; в экзотической, куда редко кто может попасть «безлюдной дикой местности». Камиль Зиганшин даёт читателю поистине завораживающий зачин: «На снегу ни единого следочка. Мне представилось, что это чистый лист бумаги, на котором нам предстоит записать историю охоты длиной в сто двадцать дней».

         Уже на первой странице представлены читателю два главных героя: сам рассказчик и Лукса – «удэгеец лет пятидесяти». Герои характеризуются по традиционному принципу противопоставления, характерному и для сказки, и для книг приключенческого жанра, и даже для приключенческого кино. В данном случае – молодой городской неопытный «очкарик» и прописанный в традициях романтизма матёрый «дикарь», наделённый нравственной чистотой, особой мудростью, проницательностью и редкими навыками, данными ему единением с природой. Иногда его речь и поступки чуть комичны – так и положено по законам жанра, но он, безусловно, наставник и проводник, в прямом и в переносном, полном, смысле этого слова. Причём Камиль Зиганшин сразу даёт подробное, зримое описание «дикаря» – во всех хороших приключенческих книгах обязателен такой фотографически точно выполненный портрет: «Невысокий, худощавый, с живыми движениями. Сильные руки, словно кора старого дерева, испещрены глубокими трещинками морщин и густо перевиты набухшими венами. Мороз, ветер, солнце, дым костров дочерна продубили его скуластое лицо с реденькой растительностью над верхней губой и на подбородке. В чёрных прямых волосах несмелый проблеск седины. Живые тёмно-карие глаза, словно магниты, невольно притягивают взор. Впечатление такое, что они всё время смеются, радуясь жизни. Глядя в них, и самому хочется улыбнуться и сделать что-то хорошее, доброе».

          Герои постоянно попадают в различные передряги, сталкиваются с нешуточными испытаниями. «О! Что это был за переход! Сущий ад!», – восклицает автор. Читатель, погружаясь в манящий неведомый мир, карабкается по скалам, ночует среди снегов в хлипкой палатке у растопленной печки, лицом к лицу встречается с медведями, тиграми и другими редкими животными, присутствует при шаманских обрядах, спасается от бурь…

К следующей повести – «Маха, или История жизни кунички» – читатель, вслед за писателем, уже начинает понимать язык зверей и птиц, которые действуют и думают абсолютно как люди. Только сами люди в повести подобны злым богам, для забавы сиротящим малышей, несущим на Землю страдания и смерть… А животные описаны с не меньшей любовью и любованием, чем, к примеру, тот же Лукса.

Строго по канонам приключенческого жанра выстроена и повесть с невероятно «приключенческим», романтичным названием – «Боцман». И герой с первых страниц погружён в необычные обстоятельства: «Под ним многоголосо шумел речной поток. Надежд на спасение не было…» И сам герой прекрасен: «Рослый, мощного сложения…» Но речь идёт не о просоленном морским ветрами брутальном красавце, а… – о самце рыси.

И большая повесть «Возвращение росомахи» начинается безупречно по канонам жанра: «Из промороженной глубины хребтов на долину надвигалась буря…» Создаётся впечатление, что всё это когда-то давным-давно было написано Фенимором Купером, Джеком Лондоном или Жюлем Верном. Просто повезло найти незнакомую книгу кого-то из них. Но попробуйте перечитать любимые в детстве романы – сделать это будет непросто: архаичный стиль, усложнённый синтаксис, запредельное многословие… В том-то и фокус: повести Камиля Зиганшина написаны не так, как романы его великих предшественников, а так, как классические приключенческие книги записаны в нашей памяти, как они нам запомнились.

         Сохраняя и даже оттачивая традицию детального описания, Зиганшин при этом говорит с читателем современным, доступным языком. Да, по тексту рассыпаны штампы – будто писал увлеченный мальчишка, начитавшийся приключенческих книг. К примеру, те же глаза героя – «словно магниты, притягивают взор». Ну, взор не железный, но мы ведь сразу всё понимаем и про героя, и про его глаза. И, согласитесь, ведь страх и впрямь «леденящий», а безмятежный сон непременно «младенческий». И время за чтением действительно «пролетает, как быстрая птица»… Штампы в книге Камиля Зиганшина – не недостаток, а, скорее, создающий настроение приём, дополнительно обозначающий жанр. Так же как виньетки на обложке, отсылающие читателя в мир приключенческой литературы.

           Важно, что Камилем Зиганшиным, в отличие от, допустим, той же Гузель Яхиной, даны не условные стилизованные, «комиксовские» декорации – им со знанием дела воссоздана настоящая, реальная жизнь тайги. Масса крошечных деталей, которые невозможно придумать, оживляет книжное пространство, заставляет дышать.

Но главное в этой книге, конечно, любовь: «редкое, незабываемое ощущение счастья, любви ко всему на свете». Подробность описания в повестях Камиля Зиганшина – это пристальность любящего взгляда. Любящего и природу, и каждого в ней зверя – и большого, и мелкого. И, безусловно, – любящего человека, в каком бы порой неприглядном свете ни выступал «старший двуногий брат». Именно нас, людей, – любя нас и страдая за нас, – Камиль Зиганшин на примере животных пытается научить чувству собственного достоинства. Это поистине удивительно, ведь чувство достоинства в человеке – это его ощущение подобия Творцу, как раз то, что выделяет homo sapiens из животного мира. Но Камиль Зиганшин убеждён, и даже выносит в эпиграф повести «Возвращение росомахи», цитируя книгу В.К. Арсеньева «ДерсуУзала»: «Звери тоже люди, только говорят на своём языке и ходят на четырёх ногах!»

           Вот тут обнаруживается принципиальное отличие книги Камиля Зиганшина от всех его предшественников в романтическом приключенческом жанре: человек для него – отнюдь не венец творения. Как точно сказал в предисловии к книге профессор Николай Дроздов: «Проза Камиля Зиганшина подробна, натуральна и вместе с тем высокодуховна. Звери, птицы, деревья, скалы реки присутствуют в ней не в качестве фона, на котором разворачиваются действия, а, наполненные добротой и талантом художника, живут, дышат и разговаривают, пытаясь донести до читателя простую мысль: человек не царь Природы, а лишь её часть, и, если честно, не лучшая». Животные настолько одушевлены в зиганшинской прозе, что священник в ней – невероятно! – крестит вслед убежавшую росомаху. А перед этим зверь, как в раю, урчанием благодарит человека за спасение. Ситуация, напоминающая рассказы о Франциске Аззиском, восходит уже совсем к первобытной, исконной – сказочной – традиции. И в ней воспринимается вполне органично

Подобно классикам Золотого века русской литературы, Камиль Зиганшин не гонится за гонорарами и пишет о том, что ему самому действительно интересно, о том, что его по-настоящему волнует. Он, с одной стороны, умудрился сохранить и донести до читателя детское восторженное удивление перед окружающим миром, а с другой – вписал свои повести точно в русло долгой истории приключенческой прозы.

          Книга Камиля Зиганшина – это путешествие не столько в пространстве, по нехоженым таёжным тропам, сколько путешествие во времени. Она чудесным образом возвращает в детство тех, кто вырос именно на старых добрых приключенческих книгах. Кто спускался на океанское дно на «Наутилусе», дрался с гвардейцами кардинала и профессором Мориарти, летал на воздушном шаре, строил дом на необитаемом острове, читал следы бледнолицых… Аккуратный, не по-современному добротный, тщательно оформленный том – поистине волшебный предмет, переносящий задёрганных жизнью взрослых в неспешный, уютный, безопасный, очерченный светом лампы круг детского чтения. И – вроде бы мелочь, но в волшебстве не бывает мелочей! – трогательная закладка. Да, она удорожает издание, но ведь и сразу невербально произносит заклятие: не будет комиксового мелькания, а будет радость и удовольствие от толстой, длящейся книги, с которой можно встречаться снова и снова…

           А для нынешних подростков это настоящая книга, открывающая окружающий мир. Внятно и громко говорящая: если отвернуться на время от экрана смартфона или компьютера, закрыть пёстрый комикс, то обязательно увидишь не выдуманную сценаристами, а реальную – наполненную невероятными приключениями и тайнами, – жизнь.

Марина Маслова

 

Историк и писатель Андрей Расторгуев по поводу трилогии А.Б.Кердана "Земля российского владения" однажды заметил, что она "продолжает и обновляет лучшие традиции историко-приключенческой литературы". Но при этом и подчеркнул, что автору удаётся "соединить увлекательность авантюрного сюжета с верностью историзму". 
В статье же о книге К.Зиганшина нет ни слова о специфике жанра, именуемого литературой о животных. Жанра, представляющего животный мир без всяких "невероятных приключений и тайн", и оттого не менее увлекательного. 
А ведь именно о соединении "увлекательности авантюрного сюжета с верностью"... натурализму в текстах Камиля Зиганшина и надо говорить. 
И специалист в этом деле уважаемый Н.Н. Дроздов об этом как раз и говорил. 
Если бы автор статьи упоминала в избранном ею контексте, скажем, роман "Золото Алдана" Зиганшина, делать акцент на приключениях имело бы смысл. 
Но в литературе о животных главными остаются животные, а не канва авантюрных событий вокруг них. Поэтому о повестях К.Зиганшина, посвященных животному миру, можно сказать словами того же Андрея Расторгуева, что они "выходят за рамки чисто авантюрного жанра" благодаря "неодномерности деяний и страстей", благодаря объёмности и природной подлинности характеров животных, по-разному соприкасающихся с миром людей. Те же росомаха Пышка, самец рыси Боцман, молодая куничка Маха и многие другие персонажи книг Камиля Зиганшина - прежде всего звери, через образы которых автор вводит нас в мир дикой природы, рассказывает нам о ней то, что сам узнал. И это, надо полагать, главная цель его творчества. 
Жизнь дикой природы, а не авантюрные похождения, увлекающие "массового читателя". 
Потому никак не соглашусь на предложенное здесь снижение и сужение жанра книг о животных до примитивных приключений, не предполагающих работы сердца и души. Ибо при всех видимых "реверансах" в сторону "вековой традиции" автор статьи усиленно педалирует идею невзыскательности, безвкусия читателя, которому адресован жанр приключений. А при этом Пушкин и Лермонтов, как "оказывается", вышли не более чем из Фенимора Купера... И какой же вывод предлагается читателю? 

 

 

Антон Шапошников

29.11.17 11:58

 

Сразу скажу, что в отличие от других, высказавших здесь свое мнение по поводу книги К.Зиганшина, я являюсь рядовым читателем, то есть тем, для кого и пишутся книги. А потому, имею полное право высказать свое мнение о замечательной книге писателя Камиля Зиганшина- «Возвращение Росомахи». Можно много спорить о приключенческом жанре, но все это будет лишь сплошная говорильня, изобилующая вроде бы умными, но малопонятными простому человеку терминами, из которых потом вырастают никому не нужные монографии, за которые автору, как кандидату или даже доктору наук полагается солидная надбавка. Мне, почему-то кажется, что к числу таких товарищей относится и некто Игорь Смирнов. У меня вообще есть вопрос, а читал ли он эту книгу?! Если читал, то мог бы обратить внимание на необыкновенно вкусный язык, яркие образы, удивительную историю об этом животном, историю о которой читаешь с восторгом, растягивая удовольствие. И лично мне абсолютно не важно, к какому жанру относится данная книга, для меня главное другое- что она есть, что она открывает нам прекрасные страницы природы, учит доброте, чего не скажешь о многих наших написанных по одному сценарию приключенческих книг. Я простой рабочий, водитель с 40 летним стажем, но в моей домашней библиотеке более 3 тысяч книг, и на самом видном месте – книга Камиля Зиганшина «Возвращение Росомахи» Вечерами читаю ее своим внукам, которые с нетерпением ждут с ней встречи.

 

Светлана Чураева

26.11.17 13:17

 

Уважаемый Игорь! (прошу простить, что обращаюсь без отчества) Рада, что Вас так остро волнует нравственное здоровье. Безусловно, в первую очередь, на нравственное оздоровление общества направлено и творчество большого русского писателя Камиля Зиганшина; с этим, насколько я понимаю, Вы согласны. Ваш протест, по-видимому, вызван появлением в статье и, соответственно, на сайте, нескольких фамилий "постмодернистов", которым Вы отказываете в праве на "поиск высоких смыслов жизни". Уверена, что только наличие этого поиска (даже, скорее, с большой буквы - Поиска) и делает литератора настоящим писателем. Вы признаётесь, что не являетесь писателем, поэтому, наверное, Вам непросто понять и прочувствовать, что такое Поиск для серьёзно пишущего человека – стрелка нравственного компаса бьётся у него в сердце (простите за пафос), порой разрывая его. И, конечно, этот процесс Поиска происходит на несоизмеримо бОльших высотах, чем т.н. литературный процесс с его делением на группировки, течения и т.д. Уверена, истинное писательство, по большому счёту, – служение, и писатель получает награду и кару не от критиков, не от издателей и даже не напрямую от читателей… Путь писательского служения тяжёл и извилист, судить о нём, пока писатель жив, некорректно: то есть я за то, чтобы дискутировать по поводу конкретных произведений, а не по поводу отдельных фамилий. 
Осмысление современной литературы - живой процесс, порой - болезненный, именно потому, что живой. Мною была сделана попытка осмысления творчества Камиля Фарухшиновича в историческом и отчасти культурологическом контексте, поскольку имеющиеся книги Камиля Зиганшина, на мой взгляд, уже можно рассматривать как явление серьёзного масштаба. Другое дело, насколько удалась мне эта попытка. Возможно, не вполне. Но те, кого Вы называете «гирями», уж точно ни убавить от творчества Зиганшина, ни прибавить к нему ничего не смогут. Спасибо Вам за неравнодушие и честность! 

 

Игорь Смирнов

25.11.17 23:10

 

Обстоятельно, хоть и схематично (кратко), изложено значение приключенческого жанра в истории литературы. И в этом контексте вполне убедительно показаны достоинства произведений Камиля Зиганшина. 
Но трудно согласиться с вот этим суждением автора: 
" А к началу XXI века из серьёзной литературы настоящие герои ушли. Массовая литература штамповала наделённых самыми невероятными качествами, действовавшими в самых невероятных декорациях, картонных персонажей, от которых воспитанный на хорошей книге читатель справедливо отворачивал взор. Многие «серьёзные» писатели, стесняясь пафоса, принялись смотреть вниз – на собственный пупок и то, что под ним. 
Но постепенно, уже в новом качестве, в современной литературе стали возрождаться романтические традиции – серьёзные писатели начали повествовать об исключительных личностях в экзотических обстоятельствах. На прилавках книжных магазинов появились исторические и криминальные романы Алексея Иванова и Леонида Юзефовича, блестящие исторические стилизации Водолазкина, «Обитель» Захара Прилепина и его же «боевики»… Уже абсолютно по лекалам приключенческого романа скроена книга прошлогоднего лауреата основных российских литпремий Гузели Яхиной «Зулейха открывает глаза». В ней – и условно исторические декорации, и «дикий» край, и героиня, расстреливающая с ходу стаю волков, выкармливающая, как в сказках, сына не молоком, а кровью… Тем не менее, роман Яхиной однозначно рассматривают как факт «высокой» литературы ". 
Смею заметить, что "романтические традиции" всегда отличались идеализацией человека и поиском высоких смыслов жизни. Не случайно в России реализм после романтизма сначала называли всего лишь "натуральной школой". 
А все перечисленные прозаики 21-го века, если вспомнить американского юриста и общественного деятеля Джозефа Овертона, являющегося автором оценочной шкалы для классификации идей по степени их допустимости в открытом обсуждении ("Окна Овертона") - это постмодернисты, включенные специфическими премиальными фондами, издательствами и правительственными учреждениями (если иметь ввиду, что только в Гоголь-центр был вложен миллиард бюджетных рублей) в программу нравственного разложения. 
Если бы я Зиганшина не читал, то решил бы, что он одного поля ягода с Алексеем Ивановым, который, в отличии от остальных перечисленных Чураевой "романтиков", пишет не хуже, чем Зиганшин, но, в отличии от Зиганшина, производит впечатление принадлежности к той "творческой интеллигенции", которая, как недавно сказал Патриарх, призвана "культивировать человеческую личность, обогащать ее, подымать ее к небу", но "становится гирей, которая не дает человеку взлететь" и заявляет о "некой своей особой роли, об особых правах нести народу искушение и грех, сбивать людей с толку". 
Я понимаю, что самый главный писательский сайт должен отображать весь спектр писательских мнений, но даже и при всем уважении к большому русскому писателю Зиганшину (фамилия нерусская, но в свои славные школьные годы я Мусу Джалиля и Расула Гамзатова тоже считал писателями русскими не потому, что был, как и они, советским, а потому что мусульманские и христианские культуры имеют ту единую нравственную основу, которая при Сталине стала основой также и советской морали) я бы не стал печатать статьи, являющиеся шире окна Овертона. 
Мое поколение было потрясено и разбужено статьей Петра Палиевского "К понятию гения", в которой он рассказал о" методе присоединения". И эта статья исполнена в технологиях "метода присоединения" к Зиганшину "гири, которая не дает человеку взлететь". 
Я не писатель, но надеюсь, что и писатель Зиганшин, и писатель и редактор сайта Дорошенко должны либо со мной согласиться, либо мне возразить, поскольку не то у нас сегодня нравственное здоровье, чтобы к нему относиться беспечно.


Азамат Саитов



Вернуться к списку рецензий.



 

| Содержание | Фотоальбом | Книги | Дикие животные | Фонд | Библиотека | Ссылки | Форум |

© 2003 Камиль Зиганшин (кругосветные путешествия, книги о староверах, защита диких животных, фотографии дикой природы, писатель натуралист).
Cash Flow Club. Денежный поток и инвестиции. Тренинги в Уфе!.
ООО "ШОК". Сиби Уфа.